Главная

Биография

Приказы
директивы

Речи

Переписка

Статьи Воспоминания

Книги

Личная жизнь

Фотографии
плакаты

Рефераты

Смешно о не смешном





Раздел про
Сталина

раздел про Сталина

Власов. Два лица генерала

- 30 -

   Судебный процесс провести в Октябрьском зале Дома союзов.
   4. Всех обвиняемых в соответствии с пунктом 1-м Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 19 апреля 1943 года осудить к смертной казни через повешение и приговор привести в исполнение в условиях тюрьмы.
   Жиленкова заочно осудить также к смертной казни через повешение.
   5. Ход судебного разбирательства в печати не освещать, имея в виду, что все арестованные будут говорить о своей предательской деятельности, формировании власовских частей и подготовке шпионов и диверсантов из числа бойцов и командиров Красной Армии.
   По окончании процесса опубликовать в газетах сообщение от имени Военной коллегии о состоявшемся процессе, составе суда, приговоре и приведении его в исполнение…
   6. Предъявить в суде через прокурора документы, изобличающие Власова, Малышкина, Трухина, Закутного и других обвиняемых, в том числе: телеграмму Гиммлера Власову о назначении последнего верховным главнокомандующим «Русской освободительной армией», соглашение, подписанное Власовым и заместителем министра иностранных дел Германии бароном Стеенгрехтом о финансировании германским правительством враждебной деятельности власовцев против Советского Союза; приказ Геринга о формировании военно-воздушных сил РОА; «манифест», призывающий к активной борьбе против Советской власти, подписанный Власовым, Трухиным, Закутным, Малышкиным и другими, в количестве 43 человек; обращение Власова к военнослужащим Красной Армии и интеллигенции Советского Союза с призывом к борьбе против [290] Советского правительства; план формирования и подготовки «ударной бригады РОА», составленный Жиленковым, в котором предусматривалась заброска террористов в Москву и другие города Советского Союза для совершения террористических актов против руководителей партии и Советского правительства, а также переписку Власова с Гиммлером, Гудерианом, Недичем, приказы Власова по «Русской освободительной армии», протоколы проведенного немцами допроса Власова, в котором он клеветал на Советское правительство и Красную Армию, и др.
   Вызвать в суд 8 свидетелей, непосредственно служивших во власовских частях, для уличения в предательской деятельности Власова и других арестованных. Такие свидетели подготовлены.
   Кроме того, в ходе судебного процесса продемонстрировать хроникальные кинофильмы немецкого производства, показывающие происходивший в Праге съезд власовцев, посвященный учреждению «Комитета освобождения народов России», и заседание этого «комитета» в Берлине, на котором Власов в присутствии представителей германского правительства Франка и Лоренца выступил с речью и объявил «манифест».
   7. Судебный процесс по делу Власова и его сообщников начать 12 апреля 1946 года.

АБАКУМОВ».

   Абакумов торопился оправдаться и опять попал впросак.
   Сталин приказывал повесить всех руководителей Комитета освобождения народов России, и число их должно было быть двенадцать. Двенадцать человек надо было повесить реально, а не заочно.
   Однако товарищ Жданов поправил товарища Абакумова.
   Решение о проведении процесса было принято, только когда 1 мая 1946 года доставили в Лефортово Георгия Николаевича Жиленкова и тем самым доукомплектовали экипаж предназначенных для повешения руководителей КОН Ра и РОА.

Глава вторая

   Конечно, можно только предполагать, что, уничтожая двенадцать руководителей Комитета освобождения народов России, Сталин планировал уничтожить и саму идею такого освобождения.
   В любом случае ясно, что идея Русского освободительного движения настолько напугала лидеров Советского Союза, что изучалась в ходе следствия во всех аспектах. Очевидно, не без указания И.В. Сталина были прекращены пытки, в ходе которых костоломы СМЕРШа на первых стадиях следствия пытались расширить круг фигурантов дела за счет военнослужащих, находящихся в рядах Красной армии. [291]
   Где– то с осени 1945 года следствие начинают интересовать не столько новые имена (все имена были известны следствию, поскольку архив власовской армии и школы в Дабендорфе был добросовестно сдан Меандровым), сколько сама идеология власовского движения.
   Идеология эта, как мы уже говорили, была ошеломительной в своей простоте…
   Оказывается, можно было создавать условия, когда переставало действовать разделение русских на «своих» и «чужих», на «белых» и «красных». Русские люди обретали возможность говорить друг с другом и договариваться, независимо от того, по какую сторону фронта они находились.
   В качестве примера приведем рассказ одного из пропагандистов РОА.
   – Язык общий всегда можно найти, и у нас редко бывало так, чтобы с той стороны не задал кто-нибудь вопроса и чтобы в конце концов не завязался оживленный разговор. Ну, конечно, если поблизости нет политических руководителей. Если они есть, начинается сразу же стрельба…
   Недавно выхожу я на передовую. Нас разделяет только узенькая речка. Их передовые посты окопались на самом берегу. Я сижу в небольшом окопе – знаете, на тот случай, если после первых же слов резанут пулеметную очередь.
   Так было и на этот раз. Не успел я опуститься в окоп – до него нужно ползти по открытому месту, – как с той стороны начали стрелять. Постреляли и перестали, вероятно, им показалось, что немцы что-то предпринимают на берегу. Кончили стрелять, я и кричу:
   – Поберегите патроны, ребята! А то расстреляете все в немцев, для Сталина ничего не останется!
   С той стороны приглушенный бас:
   – Не беспокойся, останется…
   Ну, думаю, для начала неплохо. Завожу беседу. Немцы недалеко сзади, но я знаю, что по-русски из них не понимает никто ни слова. Текста я никогда не пишу, потому что и сам не знаю, о чем и как буду говорить, – раньше это требовалось обязательно.
   – Война,-говорю, – ребята, скоро кончится, у немца дух на исходе. Смеются с той стороны.
   – Мы,-говорят, – ему скоро последний выпустим.
   – Правильно,-говорю, – так и надо. Ну, а потом, – говорю, – братцы, что, по колхозам пойдете, трудодни отрабатывать? Молчат.
   – Со всем этим,-говорю, – друзья, кончать надо, и с колхозами и со Сталиным. А кончать нам трудно. Не верим друг другу. Сговориться никак не можем. Бот мы стоим с вами, через речку беседуем, вы голову только высовываете, и мне страшно. А что мы, враги, что ли? Нет, не враги. Я так же, как и вы, на Сталина и на партию двадцать лет работал, да не хочу больше. И вы тоже не хотите. А боимся друг друга. [292]
   С той стороны голос доносится:
   – А ты не бойся, говори смело. Брат в брата стрелять не будет.
   Я опять им, что вот, мол, сейчас разговоров много о том, что перемены будут большие после войны, послабление будет дано. А я, говорю, братцы, не верю в это. И все мы здесь не верим. Да и вы не верите. Сейчас, говорю, обещают, а потом, когда оружие сдадите, ничего не дадут. Надували уж не раз, пора привыкнуть.
   Опять басит кто-то оттуда:
   – Ну, мы так легко не отдадим. Мы тоже соображаем, научились… Беседуем так довольно долго. Пить захотелось мне невмоготу, все-таки не говорить, а кричать приходится.
   – Ну, что ж, братцы,-говорю, – до свиданья, пойду выпить чего-нибудь, горло пересохло, да вам отдохнуть пора.
   С той стороны голос:
   – Чего ж уходить-то, вот тебе речка рядом, напейся, да еще потолкуем.
   Дилемма стоит передо мной трудная. Речка – вот она, действительно рядом, да чтоб дойти до нее, нужно совсем вылезти и стать во весь рост. А ночь лунная, на сто метров кругом видно, как днем. А до них рукой подать. Страшно стало. А черт их знает, двинет какой-нибудь из автомата – прощай, пропагандист Боженко, не будет больше разговоров ночных вести!… Опять же, может быть, за это время какое-нибудь начальство к ним подползло, тогда они не стрелять не могут… С другой стороны, я только что говорил о братстве нашем, об общей нашей судьбе, о необходимости доверия друг к другу. Не выйду – некрасиво получится. Подумают, что разговор только на словах был. Быстро надо это сообразить – задержка производит тоже нехорошее впечатление… Решился я. Перекрестился и вылезаю: будь что будет. Пристально смотрю в ту сторону, их не видно, в окопе сидят. Тихонько спускаюсь к реке. Пить уже мне совсем расхотелось. Нагибаюсь, булькаю руками в воде и иду обратно. Тут самый страшный момент наступил. Повернулся к ним спиной и чувствую – большая она у меня такая, и если выстрелят, не могут не попасть… Не выстрелили. Добрался я до своего укрытия, залез обратно – как две горы с плеч свалились. «Спасибо, говорю, ребята». – «На здоровье!» – кричат оттуда… Потом смена им пришла. Они что-то пошушукались, слышу, другие голоса отвечают. Так я в ту ночь до утра домой и не уходил, все разговаривали…
   Тут не так уж и важно, была ли эта история на самом деле или она придумана.
   Мысли, что «кончать нам трудно. Не верим друг другу. Сговориться никак не можем5»; прозрения, что «разговоров много о том, что перемены будут большие после войны, послабление будет дано. А я, говорю, братцы, не верю в это. И все мы здесь не верим. Да и вы не верите. Сейчас, говорю, обещают, а потом, когда оружие сдадите, ничего не дадут. Надували уж не раз, пора привыкнуть…» – не придуманы… [293]
   Они ошеломительны и несокрушимы именно в силу своей простоты.
   Прежние чекисты троцкистко-ленинского закала не воспринимали такой правды, потому что у них была своя правда – местечковая правда интернационала.
   Но после погромов и чисток, произведенных Иосифом Виссарионовичем, после реабилитации русского патриотизма недобитые последователи Троцкого, Ягоды и Ежова затаились, а на места, еще недавно занятые интернационалом русофобов, пришли люди, простодушно пытающиеся соединить между собою интернационализм и патриотизм, идеи Ленина и любовь к Родине…
   Разумеется, им и в голову не приходило, что надо вырабатывать «свой условный, кодовый, „задушевный“ русский разговор, понятный только нам», о котором писал генерал Филатов, но они слышали этот разговор, допрашивая Власова и его сподвижников, знакомясь с программой и идеологией власовского движения.
   Ни понять, ни принять эту идеологию им, воспитанным на ленинизме-сталинизме, не представлялось возможным, но использовать ее несокрушимую правду в качестве оружия для партийной борьбы хотелось.
   И такое ощущение, что и не следствие шло тогда в Лефортове, а изучалось новое и тайное оружие.
   Само же следствие – никто и ничего не скрывал – было завершено, как мы видели по донесениям Абакумова, действительно в гораздо более сжатые сроки.
   Уже на последней стадии следствия, когда был окончательно укомплектован экипаж борцов за освобождение народов России к процедуре повешения, решено было не проводить в Октябрьском зале Дома союзов открытый судебный процесс.
   23 июля 1946 года заседание Политбюро ЦК ВКП(6) приняло решение: «1. Судить Военной коллегией Верховного суда СССР руководителей созданного немцами „Комитета освобождения народов России“: Власова, Малышкина, Трухина, Жиленкова и других активных власовцев в количестве 12 человек.
   2. Дело власовцев заслушать в закрытом судебном заседании под председательством генерал-полковника юстиции Ульриха, без участия сторон (прокурора и адвоката).
   3. Всех обвиняемых в соответствии с пунктом 1-м Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года осудить к смертной казни через повешение и приговор привести в исполнение в условиях тюрьмы.
   4. Ход судебного разбирательства в печати не освещать.
   По окончании процесса опубликовать в газетах в разделе «Хроника» сообщение о состоявшемся процессе, приговоре суда и приведении его в исполнение.
   Судебный процесс начать во вторник 30 июля с.г.». [294]

Глава третья

   Заметим попутно, если говорить о выработке «задушевного» русского разговора, то надо признать, что именно власовское движение заложило его основы. И не Власовым, не его сподвижниками было сделано это, а теми русскими судьбами, которые достались им…
   Антона Ивановича Деникина трудно обвинить в сочувствии к власовцам.
   В том потайном языке интернационалистов, который был навязан России, он – белый, а Власов – красный.
   Они враги.
   И вот Антон Иванович в 1946 году как бы прозревает…
   Он сбрасывает навешенные нашими интернационалистами шоры и начинает говорить на «задушевном» русском языке.
   Доказательство этому – письма, написанные Деникиным в начале 1946 года…
   «Ваше превосходительство, – пишет он генералу Эйзенхауэру. – Я знаю, что имеются „Ялтинские параграфы“, но ведь существует еще, хотя и попираемая ныне, традиция свободных демократических выборов – Право Убежища.
   Существует еще и воинская этика, не допускающая насилия даже над побежденным врагом.
   Существует, наконец, христианская мораль, обязывающая к справедливости и милосердию. Я обращаюсь к Вам, Ваше Превосходительство, как солдат к солдату и надеюсь, что голос мой будет услышан».
   Скоро Антон Иванович получил ответ от американцев.
   «Политика Соединенных Штатов в отношении СССР требует от военных властей Соединенных Штатов содействия репатриации советских граждан, которые пожелают быть репатриируемы. В отношении тех, кто не желает возвращаться в Советский Союз, политика нашего правительства состоит в том, чтобы не употреблять силы в принуждении к репатриации, за исключением тех случаев, когда данный индивидуум был одновременно фактическим гражданином в границах Советского Союза к 1-му сентября 1939 г. и подходит под одну из следующих категорий:
   1. Был взят в плен в германской форме.
   2. Был чином советских вооруженных сил к 22 июня 1941 г. и не был ими от службы освобожден.
   3. Был, на основании серьезных доказательств, сотрудником врага, добровольно ему помогавшим и его поддерживавшим.
   Политика нашего правительства установлена после долгого и тщательного взвешивания всех этих факторов, и Армия должна выполнять ее как можно лучше». [295]
   Такое ощущение, что это и не человек писал, а проскрипела в ответ мертвая машина.
   Деникин обратился тогда к американскому сенатору Артуру Вандербергу.
   «…Сотни тысяч человек „дисплейсд персоне“ сидят в лагерях оккупированной Германии и Италии. Эти люди лишены самых элементарных человеческих прав на свободу и вольный труд, т.е. на то, за что столетиями боролось человечество.
   И среди этих обездоленных самые несчастные – русские, ибо грозит выдача советской власти, с необыкновенным, зловещим упорством добивающейся этой «репатриации»…
   Пресса касалась этого вопроса не раз, в официальных докладах он освещен вполне. И Вы знаете, конечно, о тех кошмарных драмах, которые разыгрались в лагерях Дахау и Платтлингс, когда американские солдаты силою волокли упиравшихся, обезумевших от ужаса, обливающихся кровью русских пленных, которые бросались под колеса грузовиков, перерезывали себе горло и вены, старались воткнуть себе в грудь штык американского солдата – только бы избежать «возврата на родину»… Эти страшные страницы стали уже достоянием истории, и, думаю, их никогда не забудут участники – ветераны США.
   Я знаю, что оправданием у творивших это дело служат Ялтинские договоры… Но подобный торг человеческими душами не может быть оправдан никакими политическими договорами. Ибо есть нечто превыше политики – христианская мораль, достоинство и честь человека.
   Массовые выдачи в последнее время прекратились, но в небольшом числе советской власти все еще удается добывать свои жертвы. Как она с ними поступает, также хорошо известно. Путем невероятных усилий отдельным репатриированным удалось вырваться обратно из лагерей СССР, и они поведали о всем пережитом на страницах печати. Эта быль так страшна, что иностранцам все еще трудно в нее поверить. А тем временем русские люди, сидящие за проволокой лагерей, в приютах Красного Креста или на частных квартирах в зоне американской оккупации, живут в постоянном смертельном страхе, ожидая выдач их Советам.
   Все эти люди – мужчины, женщины, дети, старики, – чувствующие себя как на краю пропасти, перенесли такие лишения, такие страдания, что, если бы описать все, ими пережитое, получилась бы небывало жуткая книга человеческой скорби…
   Господин Вандерберг, помогите своим влиянием и авторитетным словом этим замученным людям, никакого преступления не совершившим, желающим работать на любом поприще, только бы жить, мыслить и умереть свободными.
   Один русский религиозный мыслитель сказал недавно, что «человеческая [296] совесть больна»… От болезни можно ведь выздороветь, только смерть безнадежна.
   Помогите же тем, кто верит в человеческую совесть».
   Эти письма – диалог…
   Диалог живого человека с государственной машиной. Антону Ивановичу Деникину не удалось добиться спасения власовцев, но это и не могло удасться.
   Нелепо напоминать машине о больной человеческой совести. У машины нет совести…
   Не удавалось и Власову объяснить то, что требовали от него объяснить следователи.
   И Деникин, и Власов говорят на одном языке.
   Но говорят они с мертвыми системами, которые не способны разобрать их языка, даже когда пытаются понять.
   Когда читаешь стенограмму процесса, слышно, как заглушает скрип заржавевшей машины голос живого человека…
   Ульрих. Сдаваясь немцам, были ли вы убеждены в правильности действий фашистов, и, переходя на их сторону, вы делали это добровольно, согласно вашим убеждениям или как?
   Власов. Смалодушничал.
   Ульрих. Имели ли вы попытку попасть на прием к Гитлеру?
   Власов. Да, я пытался, чтобы Гитлер принял меня, но через Штрик-фельдта я узнал, что Гитлер не желает видеть меня потому, что он ненавидит русских, и что он поручил принять меня Гиммлеру.
   Ульрих. Бывали ли вы у Геббельса и какую получили конкретно от него помощь?
   Власов. Да, у Геббельса я был, и он обещал оказать мне самую широкую помощь, а именно, передать в мое распоряжение типографию, обещал отпускать деньги и все необходимое для ведения пропагандистской работы.
   Ульрих. Листовки за вашей подписью фактически были продиктованы и исходили от немцев, не так ли? Где же здесь представители русского народа, от имени которого издавались эти листовки?
   Власов. До 1944 года немцы делали все только сами, а нас использовали лишь как выгодную для них вывеску. Даже в 1943 году немцы не разрешали нам писать русских слов в этих листовках. Наше участие, вернее, наша инициатива во всех этих делах, даже в 1945 году едва ли превышала 5 процентов.
   Ульрих. Кто же дал право писать и говорить от имени русского народа?
   На этот вопрос Власов ответа не дал». [297]
   Это замечательный, кажется, не равнодушным стенографом, а великим художником записанный диалог.
   Власов говорит, что немцы не давали ему писать в листовках русские слова, а Ульрих спрашивает, кто же дал ему право говорить от имени русского народа…
   И как замечательна ремарка: «На этот вопрос Власов ответа не дал»!
   А что можно ответить на такой вопрос?…
   Ведь это и не вопрос, а – совсем уже близко! – мертвый скрип машины.
   И он не заглушает, а заталкивает назад в горло человека слова «задушевного» языка.
   Как справедливо заметил А.И. Солженицын, власовцев убивали «при первом звуке русской речи».
   Застревали слова, когда захлестывала горло наброшенная рукою палача удавка.
   Сливались в хрип слова «задушевного» языка.
   В русский – помогите этим замученным людям, никакого преступления не совершившим, желающим работать на любом поприще, только бы жить, мыслить и умереть свободными! – хрип о свободе…

Глава четвертая

   Суд над власовцами проходил под председательством небезызвестного генерал-полковника юстиции, председателя Военной коллегии Верховного суда СССР В.В. Ульриха и длился всего двое суток.
   Материалы его, не считая четырех газетных отчетов, были засекречены. Это, как мы уже и говорили, сразу породило массу слухов. Но странно было бы, если бы эти слухи не появились… Ведь тогда широко освещались и откровенно сфабрикованные процессы, а здесь факт измены Родине был налицо, сотрудничество с врагами очевидно, и вот – все засекречивается.
   Значит, было нечто более важное, чем пропагандистский эффект, была правда, услышать которую народу ЦК ВКП(б) не мог позволить.
   Нет– нет!… Никакого отношения к шизофреническим рассуждениям о страшных тайнах ГРУ эта правда не имела и не могла иметь.
   Правду о том, что у русского народа нет других друзей, кроме армии и флота, иногда высказывали и наши правители… [298]
   А вот тайну о том, что у русского народа все последние столетия не было врага более страшного, чем его собственное правительство, хранили и императоры, и большевики.
   Открыть эту тайну народу было невозможно…
   30 июля 1946 года началось закрытое судебное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР.
   «В 12 часов 05 минут председательствующий Ульрих открыл судебное заседание и объявил, что подлежит рассмотрению в закрытом судебном заседании, без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей, дело по обвинению: А.А. Власова, В.Ф. Малышкина, Г.Н. Жиленкова, Ф.И. Трухина, И.А. Благовещенского, Д.Е. Закутного, В.И. Мальцева, С.К. Буняченко, Г.А. Зверева, М.А. Меандрова, В.Д. Корбуковаи Н.С. Шатова, преданных суду Военной коллегии Верховного суда СССР за совершение» преступлений, предусмотренных статьей 1-й Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года и статьями 58-1 «б», 58-8, 58-9, 58-10, ч. 11 и 58-11 УК РСФСР».
   Секретарь, подполковник юстиции М.С. Почиталин доложил, что все подсудимые под конвоем доставлены в суд и находятся в зале судебного заседания.
   В.В. Ульрих – одно за другим – начал называть имена подсудимых.
   Один за другим вставали подсудимые.
   Ульрих. Власов Андрей Андреевич… 1901 года рождения… русский… имел звание генерал-лейтенанта. Копию обвинительного заключения получили?
   Власов. Копию обвинительного заключения я получил…
   Ульрих. Малышкин Василий Федорович… 1896 года рождения… русский… имел звание генерал-майора… Копию обвинительного заключения получили?

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

    Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru