Главная

Биография

Приказы
директивы

Речи

Переписка

Статьи Воспоминания

Книги

Личная жизнь

Фотографии
плакаты

Рефераты

Смешно о не смешном





Раздел про
Сталина

раздел про Сталина

Власов. Два лица генерала

- 13 -

   А ведь и характер у Агнессы Подмазенко был не менее сильный, чем у Вороновой, и ум тоже имелся. Но тут дело, конечно же, не в женщинах, а в положении самого Власова. Если бы в декабре 1941 года на месте Подмазенко оказалась Воронова, едва ли она тогда тоже смогла бы добиться большего.
   Надлом произошел в потайном убежище, где вынужден был отсиживаться Власов. Там простые и навсегда определенные отношения генерала с его бабой поплыли, уродливо искривились, и получалось, что уже не Воронова находится при Власове, а Власов при Вороновой – генерал при бабе.
   Наверное, Воронова была неплохой женщиной, но для потайной жизни в секретном убежище она явно не подходила. Как свидетельствовал Сергей Фрёлих, Вороновой «было лет тридцать, и выглядела она симпатично, была кокетлива, готова к романтическим авантюрам и могла поглощать невероятные порции водки»…
   Напомним, что все происходило в лесных дебрях, на чахоточной, сочащейся водою земле второго дня Творения…
   «Я там, в болотах, окончательно пришел к выводу, – писал Власов в „Открытом письме“, – что мой долг заключается в том, чтобы призвать [123] Русский народ к борьбе за свержение власти большевиков, к борьбе за мир для Русского народа, за прекращение кровопролитной, не нужной Русскому народу войны за чужие интересы, к борьбе за создание новой России, в которой мог бы быть счастливым каждый Русский человек».
   Екатерина Андреева пишет в своей книге, что Власов якобы вспоминал потом, будто «во время его скитаний по лесу он начал понимать, осознавать ошибки правительства. Он пересмотрел свою судьбу, но решил, что не будет кончать жизнь самоубийством».
   Власов сравнивал себя с генералом Самсоновым, который в августе 1914 года, во время Первой мировой войны, также командовал 2-й армией. Убедившись, что он не оправдал доверия своей страны, Самсонов застрелился.
   По словам Власова, как утверждает Екатерина Андреева, у Самсонова было нечто, за что он считал достойным умереть… он же, Власов, не собирался кончать с собою во имя Сталина.
   Вполне возможно, что Власов именно так и объяснял сподвижникам свой отказ от самоубийства.
   Такая мотивировка была для них проще и понятнее, а главное, не требовала от Власова особенной откровенности.
   На самом же деле проблема эта для Власова, конечно, не сводилась к вопросу: достоин или не достоин Сталин, чтобы отдать за него жизнь.
   Власов был достаточно смелым человеком.
   Судя по воспоминаниям Ильи Эренбурга о поездке Андрея Андреевича на передок, чтобы проститься с солдатами, или по показаниям участников прорыва у Мясного Бора, запомнивших, как, «не применяясь к местности», Власов стоял во время боя, особого страха быть убитым в нем не было, вернее, страх этот успешно контролировался всем армейским воспитанием.
   Но между бесстрашием быть убитым и решимостью на самоубийство – огромная разница… Тем более для Власова, который, возможно, принял бы, если бы не помешала революция, священнический сан. Ни армейская школа, ни штабные университеты не сделали его атеистом#3333. [124]
   Отказ Власова от самоубийства не был трусостью, как полагают некоторые обвинители генерала. Подтверждением того, что это сознательный акт выбора, пусть и мучительного, но суженного тебе Пути, пройти который ты обязан до конца, служит поведение Власова в 1945 году. На этот раз никаких иллюзий по поводу собственной судьбы у него не могло быть. Власов знал и о неизбежных мучениях, и о столь же неизбежной предстоящей казни, но и, зная все наперед, самоубийством опять не воспользовался.
   Такого выхода для него, как для православного человека, просто не существовало.
   Повторяю, что нам ничего наверняка не известно об Андрее Андреевиче Власове с того момента, как, разбившись на мелкие группы, остатки 2-й Ударной армии начали самостоятельно выходить из окружения.
   Все сказанное здесь – предположение. Мы лишь отсекаем то, чего не могло быть. Занятие не слишком увлекательное, но в мифологизированной судьбе Власова – необходимое.

Глава третья

   Сподвижники хотели видеть во Власове героя, титана, бросившего вызов большевистскому режиму.
   Власов не был ни героем, ни титаном.
   Но не был он и предателем, сознательно заведшим армию в окружение, чтобы сдать ее врагу.
   Это тоже миф. Его навязывала советская пропаганда. Навязывала настолько усиленно, что он проник даже в формулировки судебного следствия, которое констатировало:
   «Власов… в силу своих антисоветских настроений изменил Родине и перешел на сторону немецко-фашистских войск, выдал немцам секретные данные о планах советского командования, а также клеветнически характеризовал Советское правительство и состояние тыла Советского Союза».
   Нет нужды доказывать, что после трех месяцев, проведенных в окруженной армии, Власов просто не мог владеть какой-то представляющей для немцев интерес стратегической информацией, а если и владел, то знания ее, судя по протоколу допроса, никак не обнаружил.
   «В феврале, марте и апреле в большом объеме формировались полки, дивизии, бригады. Основные районы, где располагаются новые формирования, находятся на юге, на Волге. О новых формированиях, созданных внутри страны, он плохо ориентирован… Началом большого русского наступления было наступление под Харьковом. С этой целью многочисленные дивизии были весной передвинуты на юг. Северный фронт [125] был запущен. Можно допустить поэтому, что и Волховскому фронту больше не подводилось новых резервов… Наступление Тимошенко не удалось. Власов, несмотря на это, верит, что, возможно, Жуков перейдет в большое наступление на Центральном участке фронта – от Москвы. У него имеется еще достаточно резервов».
   Подобную информацию немецкому командованию мог сообщить любой слушатель сводок Совинформбюро, провести подобный анализ – любая домохозяйка. Особенно трогательными, в дни, когда немцы уже завершили ликвидацию окруженных под Харьковом армий, выглядели откровения генерала о неудаче наступления Тимошенко.
   И очень трудно согласиться с выводом Л.Е. Решина и В.С. Степанова (ВИЖ, 1993, №5), будто именно предположения Власова о невозможности наступления Волховского фронта дали возможность немцам перебросить резервные дивизии под Сталинград. Немцы не были такими наивными, как Решин и Степанов, и понимали, что человек, проведший в окруженной армии три месяца, может только предполагать, в каком состоянии находятся резервы фронта, и принимать стратегические решения, основываясь на его показаниях, крайне неразумно.
   Еще более предположительные сведения дал Власов, характеризуя положение дел в советском тылу. Сведения эти были порою настолько абсурдными и фантастическими, что дали возможность включить в 1946 году в обвинение формулировку, что Власов «клеветнически характеризовал… состояние тыла Советского Союза»…
   Эта формулировка обвинения начисто отрицала предыдущую.
   Ведь клевета и является дезинформацией. Какие же тогда планы выдал Андрей Андреевич Власов, если он, дезинформируя, путал немцев?
   Это не казуистика…
   Привычные уху советского человека надуманные формулировки обвинения заменяли формулировку истинной вины, которая ни в каких доказательствах не нуждалась.
   Генерал Власов сдался в плен и уже тем самым совершил тягчайшее преступление.
   Ведь еще 16 августа 1941 года в СССР был издан приказ № 270, согласно которому офицеры, занимавшие командные должности и сдавшиеся в плен, рассматривались как изменники, а их семьи арестовывались и подвергались репрессиям.
   Об этом приказе знал и Андрей Андреевич Власов…
   Для западных исследователей, граждан так называемых цивилизованных стран, вопрос о причинах измены Власова решается просто и без затей.
   – Если государство предоставляет гражданину защиту,-рассуждают они, – оно вправе требовать от него лояльности, а если гражданин лоялен государству, оно обязано предоставить ему защиту. [126]
   Отказавшись подписать Женевское соглашение, Советское правительство лишило своих граждан необходимой защиты, а следовательно, и граждане не обязаны были сохранять в плену верность ему.
   Рассуждение само по себе вполне логичное, но к Власову абсолютно неприменимое, хотя бы уже потому, что большевистский режим снял с себя заботу не только о пленных, но и – это мы видели на примере 2-й Ударной армии – о солдатах, а также и всех остальных гражданах.
   Фашистов многое роднило с большевиками-ленинцами.
   Тоталитаризм…
   Культ вождя…
   Об этом написано немало.
   А вот о том, что сходным в большевизме и фашизме была откровенная русофобия, почти не пишут, хотя без этого невозможно разобраться в самой сущности, казалось бы, враждебных друг другу идеологий.
   Русское национальное сознание определяло чрезвычайно высокий уровень патриотизма. Но в отличие, например, от той же Германии русский патриотизм зиждился не на том, что ты – русский, а на том, что ты – православный, что твоя страна – хранительница истинных устоев христианства… И в отличие от чисто национального патриотизма патриотизм этот действовал на другие нации, не порабощая их, а приобщая к православию, вбирая в православие и русскость.
   Именно православное сознание народа и обусловило ту трагедию, которая разыгралась в семнадцатом году. Идеи коммунизма были обманчиво близки идеям православной русскости.
   Ленин, Троцкий и их сподвижники, безусловно, обманывали массы, увлекая их не совсем теми идеями, которые предполагали осуществить на практике, но, обманывая, а затем и осуществляя свои подлинные замыслы, они были вынуждены в известной степени корректировать их, приспосабливая под русское православное сознание, и не тут ли и надо искать истоки их иррациональной ненависти к России вообще и каждому русскому в частности. Со временем в истинных адептах большевизма, которые, и уничтожив церкви, не сумели разрушить русское православное сознание, эта «иррациональная» русофобия сделалась сущностью, превратив сами большевистские идеи в простой антураж.
   Этот экскурс в историю необходим для понимания русского человека сорок второго года…
   Идеи большевизма были уже отторгнуты православно-русским самосознанием, и Сталин совершенно ясно понимал, что не поддерживаемый жестокой системой карательных мер большевистский режим теряет значение для населения оккупированных территорий. [127]
   «Вступив на территорию Советского Союза, мы встретили население, уставшее от большевизма и томительно ожидавшее новых лозунгов, обещавших лучшее будущее для него…»,
   – подчеркивал в своих докладах доктор Отто Бройтигам, начальник политического департамента министерства оккупированных восточных территорий.
   Об этом же размышлял в своем дневнике Йозеф Геббельс, отмечая, что жители Украины приветствовали фюрера, как избавителя, но их отношение изменилось в результате жестокого отношения к ним. «Уменьшить угрозу партизан можно, завоевав доверие народа. Марионеточные правительства в оккупированных областях могли бы служить ширмой для немцев».
   Чтобы не допустить подобного поворота дел, советским руководством своевременно были приняты меры. Цель их – предельно обострить отношения населения с оккупантами. Многочисленные партизанские отряды совершали диверсии, задача которых порою только в том и заключалась, чтобы вызвать ответные репрессии и тем самым лишить русское население возможности искать и находить в немцах союзников, а не врагов.
   Замысел этот, если не принимать во внимание его поразительную – о какой лояльности правительству может тут идти речь? – бесчеловечность, следует отнести к числу наиболее гениальных изобретений Иосифа Виссарионовича Сталина. Реализация этого плана вполне уравновесила упущенную стратегическую инициативу. Население оккупированных территорий вынуждено было защищать ненавистный режим, поскольку оккупационный режим был еще более жестоким.
   Нельзя сказать, чтобы немцы не понимали, что тут Сталин переигрывает их.
   Положение усугублялось тем, что Гитлер не считал нужным скрывать свои цели. Он считал, что славяне имеют право на существование только в качестве рабочего скота – на фермах, полях и в шахтах. Согласно его планам все крупные русские города должны были быть разрушены, русская культура уничтожена, доступ к образованию для русских закрыт.
   Многие немецкие офицеры, особенно из штабов действующей армии – насколько позволяла им военная дисциплина! – протестовали против нацистской политики жестокости и бесчеловечного закабаления населения оккупированных территорий, основанной на представлениях о русских как неких человекообразных – «унтерменшах», дегенерировавших под влиянием востока.
   Оппонируя фюреру, они ссылались, разумеется, не на абстрактные представления о христианской любви, а на конкретные, реформаторско-протестанте кие соображения о пользе дела. [128]
   Как говорит Екатерина Андреева, среди противников «ост-политики» мало кто заботился о судьбе России, предметом их озабоченности были интересы Германии.
   «Наступление на Москву требовало стягивания всех наличных сил на участке группы армий „Центр“, требовало обеспеченного тыла, а значит по меньшей мере отказа от практиковавшихся до сих пор методов бесчеловечного обращения с гражданским населением, с перебежчиками и военнопленными» – подчеркивал офицер штаба фельдмаршала фон Бока Вильфрид Штрик-Штрикфельдт.
   По поручению фельдмаршала он даже подготовил записку для Гитлера по этому поводу, но передать не сумел.
   «Я стоял, как окаменевший, когда Гитлер, с землисто-серым лицом, медленно проезжал мимо меня».
   Конечно же, название своей книги – «Против Сталина и Гитлера» – Штрик-Штрикфельдт придумал уже после войны, но ощущение некоего единства главы рейха и кремлевского властителя вполне, может быть, тогда и возникло в нем, когда, окаменевший, он смотрел на проезжавшего мимо Гитлера…
   «Партизанские бесчинства» не были, конечно, просто проявлением беспорядка в тыловых областях, как сперва думали немцы, – с горечью замечает он. – Напротив, это было политическое движение сопротивления, которое невозможно было взять под контроль лишь силами полиции. Вначале стихийное, а в большей степени и антикоммунистически направленное партизанское движение Сталину удалось постепенно, путем десантных групп, подчинить своему влиянию и, позднее, полностью взять под контроль. Базой для этого было пробуждение патриотических чувств и провозглашение Великой Отечественной войны».
   Еще глубже и отчаяннее эту мысль сформулировал Йозеф Геббельс. 25 апреля 1942 года он записал в дневнике, что правильнее было бы вести войну против большевиков, а не против русского народа…
   Между прочим, именно с предполагаемым приездом на Восточный фронт Геббельса связывал фельдмаршал фон Бок свои надежды на корректировку немецкой восточной политики, но Геббельс так и не появился в штабе группы армий «Центр».
   Гитлер приказал тогда партайгеноссе не вмешиваться не в свои дела.
   Мнение Геббельса так и не превратилось в четко выраженную политическую линию, поскольку противоречило самой сущности фашистской идеологии. [129]
   Те же, кто определял эту идеологию, кажется, работали в полном контакте со Сталиным, послушно исполняя его планы по разжиганию партизанской войны.
   Показательно в этом смысле совещание, состоявшееся 16 июля 1941 года в ставке Гитлера.
   Как пишет Уильям Ширер в исследовании «Взлет и падение Третьего рейха», 16 июля 1941 года Гитлер вызвал в свою ставку в Восточной Пруссии Геринга, Кейтеля, Розенберга, Бормана и Ламмерса, главу рейхсканцелярии, чтобы напомнить им о своих планах относительно только что завоеванных земель.
   Наконец– то его столь откровенно изложенные в «Майн кампф» цели-завоевать обширные жизненные пространства для немцев в России – были близки к осуществлению, и Гитлеру хотелось, чтобы его сподвижники четко представляли себе, как он собирается использовать это пространство, однако он предупредил, что его намерения не должны стать достоянием гласности.
   «В этом нет необходимости, – говорил Гитлер. – Главное – что мы знаем, чего хотим. Никто не должен распознать, что с этого начинается окончательное решение проблемы. В то же время это не должно помешать нам применять все необходимые меры – расстрел, перемещение лиц и т.п., и мы их применим… Мы стоим сейчас перед необходимостью разрезать пирог в соответствии с нашими потребностями, чтобы иметь возможность, во-первых, доминировать на этом жизненном пространстве, во-вторых, управлять им и, в-третьих, эксплуатировать его».
   Гитлер заявил, что для него несущественно, что русские отдали приказ о ведении партизанской войны в тылу немецких войск. Это, по его мнению, позволит ликвидировать любого, кто оказывает сопротивление.
   Вообще, разъяснял Гитлер, Германия будет господствовать на русской территории вплоть до Урала. И никому, кроме немцев, не будет позволено ходить на этих обширных пространствах с оружием. Затем Гитлер изложил, что будет конкретно сделано с каждым куском «русского пирога».
   – Прибалтика должна быть включена в состав Германии. Крым будет полностью эвакуирован ( «никаких иностранцев») и заселен только немцами, став территорией рейха. Кольский полуостров, изобилующий залежами никеля, отойдет к Германии. Аннексия Финляндии, присоединяемой на основе федерации, должна быть подготовлена с осторожностью…
   О характере последовавшей затем дискуссии дает представление выступление Геринга, заявившего, что гигантское пространство России должно [130] быть умиротворено как можно скорее. Наилучший способ для этого – пристреливать всякого, кто отводит глаза…
   Надо сказать, что, несмотря ни на какие оппозиционные настроения, вожди рейха не изменили своих взглядов до конца войны.
   23 июля 1942 года секретарь партии Мартин Борман направил Розенбергу письмо, в котором были изложены взгляды Гитлера по «русскому вопросу».
   «Славяне призваны работать на нас. Когда же мы перестанем в них нуждаться, они могут преспокойно умирать. Поэтому обязательные прививки, немецкая система здравоохранения для них излишни. Размножение славян нежелательно. Они могут пользоваться противозачаточными средствами или делать аборты. Чем больше, тем лучше. Образование опасно. Вполне достаточно, если они смогут считать до 100… Каждый образованный человек – это будущий враг. Мы можем оставить им религию, как средстве отвлечения. Что касается пищи, то они не должны получать ничего сверх того, что абсолютно необходимо для поддержания жизни. Мы господа. Мы превыше всего».
   Упорство нацистских вождей было столь непоколебимым, что они продолжали изрекать человеконенавистнические, русофобские тексты и тогда, когда стало ясно, что Германия в войне с Россией терпит сокрушительное поражение… И, конечно же, эту болезнь нацизма можно было вылечить, только прибегнув к более радикальным средствам, нежели призывы к разуму.
   Любопытно, что в тот раз, когда растерянный Штрик-Штрикфельдт разглядывал землистое лицо фюрера, проплывающее мимо в машине, пытались пробиться к Гитлеру и другие офицеры.
   И намерения у них тоже были другие…
   «Центром заговора в армии в то лето была ставка фельдмаршала фон Бока, группа армий которого наступала на Москву, – пишет Уильям Ширер. – Генерал-майор фон Тресков из окружения фон Бока, первоначальный энтузиазм которого в поддержку национал-социализма настолько развеялся, что он примкнул к заговорщикам, даже стал одним из вожаков. Ему помогали Фабиан фон Шлабрендорф, его адъютант, и еще два заговорщика, которых они пристроили к фон Боку в качестве адъютантов: граф Ганс фон Харденберг и граф Генрих фон Леендорф, оба потомки старых немецких фамилий. Они поставили перед собой задачу убедить фельдмаршала согласиться на арест Гитлера во время одного из его визитов в ставку группы армий. Однако убедить Бока было трудно. Хотя он и проповедовал отвращение к нацизму, но высоко поднялся именно при нацизме [131] и был слишком тщеславен и честолюбив, чтобы рисковать на этой стадии игры. Однажды, когда фон Тресков попытался было указать ему, что фюрер ведет страну к катастрофе, Бок закричал: „Я не позволю нападать на фюрера!“
   Тресков и его молодой адъютант были обескуражены, но не испугались. Они решили действовать самостоятельно. Во время посещения фюрером 4 августа 1941 года штаба группы армий в Борисове они планировали захватить его по пути с аэродрома в район расположения фон Бока. Но действовали они все еще как дилетанты и не учли мер безопасности, которые предпринимала охрана фюрера. Передвигался Гитлер в окружении своих телохранителей из СС, от автомобиля, присланного на аэродром штабом, отказался, поскольку заранее прибыла целая кавалькада автомашин, и два офицера штаба не смогли даже приблизиться к фюреру. Это фиаско – нечто подобное, вероятно, происходило и раньше – явилось для армейских заговорщиков поучительным уроком. Во-первых, добраться до Гитлера оказалось далеко не легким делом: его всегда надежно охраняли. Во-вторых, его захват и арест вряд ли решили бы проблему, поскольку генералы, занимавшие ключевые посты, были слишком трусливы или слишком верны присяге, чтобы помочь оппозиции довести задачу до конца после устранения фюрера. И примерно в это время, то есть осенью 1941 года, некоторые молодые армейские офицеры, в основном гражданские лица, подобно Шлабрендорфу, совсем недавно надевшие военную форму, невольно пришли к заключению, что ее простейшим, даже, пожалуй, единственным решением является убийство Гитлера. Освободившись от личной клятвы на верность лидеру, робкие генералы пошли бы на сотрудничество с новым режимом и обеспечили ему поддержку армии».
   Эти заговорщики, которые с завидной целеустремленностью и какой-то фатальной неудачливостью, одно за другим устраивали покушения на Гитлера (тот даже и не замечал этих инсинуаций до 20 июля 1944 года!), еще встретятся в нашем повествовании.
   Судьба генерала Власова еще пересечется с ними, пока же Андрей Андреевич находился в Виннице, в лагере «Проминент», где содержались пленные генералы, полковники и офицеры Генерального штаба.
   Создан был лагерь по инициативе полковника Клауса фон Штауффенберга и находился в ведении ОКХ#3434.
   Условия содержания в «Проминенте» отличались от других лагерей. Пленных кормили по военной норме, у каждого генерала была отдельная комната. [132]
   Работать с Власовым начали сразу после перевода в «Проминент».
   Вербовку генерала проводил Вильфрид Штрик-Штрикфельдт, который занимает такое важное место в его судьбе, что заслуживает особого рассказа и в нашем повествовании.
   Скажем сразу, что многое в отношениях Вильфрида Карловича Штрик-Штрикфельдта с Андреем Андреевичем Власовым было гораздо проще, чем хотелось бы тем биографам генерала, которые считают его великим русским патриотом, но все же не так примитивно, как хотелось бы исследователям, считающим Власова одиозным предателем.
   Двойственность этих отношений во многом определялась двойственностью внутреннего самоощущения Штрик-Штрикфельдта.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

    Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru