Главная

Биография

Приказы
директивы

Речи

Переписка

Статьи Воспоминания

Книги

Личная жизнь

Фотографии
плакаты

Рефераты

Смешно о не смешном





Раздел про
Сталина

раздел про Сталина

Солдаты, которых предали

- 4 -

   – Не желаю больше околачиваться здесь. Хочу к моим старым камрадам.
   – Ну, из них-то вы мало кого в живых найдете.
   Франц волнуется. Но я не могу помочь ему. Этот вопрос могут решить только у него в батальоне.
   Через несколько часов Франц появляется у меня дома. Он добился своего и показывает мне командировочное предписание, подписанное командиром запасного батальона.
   – Ну что. ж, добро пожаловать! Но сначала вам надо съездить на недельку домой. Пусть в канцелярии вам выпишут отпускное свидетельство, а я подпишу, если вы вернетесь часа через два-три.
   Поздно вечером мы сидим с ним. Жена старается проявить к юному камраду внимание. Франц рассказывает, что всего несколько недель как женился. Радуется, что завтра осчастливит молодую жену неожиданным приездом. Здоровье у нее слабое, жалуется на сердце. Но все равно это его в тылу не удержит. Его долг – сражаться за фатерланд на передовой, с оружием в руках, ведь победа уже ощутимо близка! Несмотря на свое тяжелое ранение, он остался таким же безудержным оптимистом, как и был. Все, что пишет пресса, для него абсолютная правда. Ничего, скоро суровые факты откроют ему глаза!
   Расстаемся далеко за полночь. Моя жена чувствует себя усталой. С нее на сегодня разговоров о войне предостаточно.
   Последние дни моего отпуска проводим снова в Бреслау. Настроение и здесь не из лучших. Все хотят конца войны. И никто не может понять той расточительности, которую позволяют себе власти, когда вокруг всего не хватает. Рассказывают о речи, которую произнес недавно гаулейтер Нижней Силезии Ханке в «Зале тысячелетней империи». Его больше всего волновал вопрос… о ресторанах! Он сказал примерно следующее: "Как гаулейтер, я должен иметь возможность достойно представительствовать. А во всем Бреслау нет ни одного порядочного ресторана, в который можно было вечерком пригласить гостей из-за границы или из другой ray. Поэтому я приказал построить бар, достойный столицы Силезии. Я ожидаю от всех фольксгеноссен необходимого понимания! "
   По приказу гаулейтера в разгар войны каменщики, столяры и архитекторы – специалисты по интерьерам построили роскошный бар. Мебель, ковры, гардины, даже то место, где кавалеры оправляются после обильных возлияний, – все выдержано в едином стиле. Посетитель попадал в атмосферу роскоши и благополучия. Гаулейтер, столь похвалявшийся своей «тесной связью с народом», приказал пускать в этот чудо-бар только по специальным пропускам. Мне невольно вспомнилось все виденное и слышанное в Виннице.
***
   Отпуск пролетел быстро. Позади четыре недели пребывания на родине. Но они не дали мне того, на что я надеялся. От войны никуда не уйдешь, она чувствуется повсюду. Выйдешь на улицу – она кричит с афиш, войдешь в кафе – требуют карточки на хлеб, официант объясняет: время военное, ничего нет, приходите после войны. Словно кто-то все время стоит за спиной и держит за рукав. Не только меня, но и жену. Хочешь отгородиться от всего, но в дверь звонят: почтальонша приносит газету, приходит начальник ПВО дома или сборщик пожертвований. Война на все бросает свою зловещую тень. Визиты, театр, концерты, кино, кафе – это только одна сторона отпуска. А другую мы с женой хотим не замечать вопреки всему…
   Но вот уже мы стоим на перроне, и кондуктор кричит: "Поезд отправляется! " Снова ощущаю горячее дыхание жизни, которая не хочет отпускать меня. Поезд трогается… Белый платок шлет прощальный привет.
***
   Проехали Катовице. Постепенно сбрасываю с себя груз воспоминаний. Мой сосед – важный железнодорожный чиновник – пытается завязать разговор. Узнаю, что его перевели на службу в Ростов-на-Дону. Города он не знает, о России ни малейшего представления не имеет. Тем не менее подписал договор, что будет служить в Ростове десять лет. Теперь он хочет разузнать побольше, не дает покоя ни мне, ни другим пассажирам… Чтобы сделать нас поразговорчивее, вытаскивает из чемодана несколько бутылок спиртного и целый набор серебряных ликерных стаканчиков. Все от души смеются, усердно помогают открывать бутылки и тем немного облегчить его багаж: запасся на целые десять лет! Спиртное делает свое, языки развязываются. Но чем больше мы рассказываем, тем молчаливее становится наш бравый железнодорожник. Вот уже миновали Краков и Перемышль, а рассказам нет конца. Слишком основательно и всесторонне просвещаем мы его насчет того, что такое Россия.
   Поезд прибывает во Львов. На вокзале царит пугающая неразбериха. Проходы, помещения, залы ожидания – все переполнено. Солдаты сидят, лежат на своих пожитках и ждут. Дорога на восток забита, раньше чем через двое суток отсюда не выбраться. Беру свой чемодан и трамваем еду на аэродром. Но и здесь неудача: погода нелетная! Тем не менее остаюсь ждать. Может быть, завтра представится возможность вылететь с курьерским самолетом.
   Вечером с одним обер-лейтенантом отправляюсь в город. Он производит на меня хорошее впечатление. Широкие улицы, красивые дома, большие магазины, оживленное движение. В ресторане знакомимся с одним офицером, который рассказывает нам о жизни в городе. Он хочет повести нас в бар, но мы отказываемся. С нас на сегодня хватит.
***
   Через два дня мне наконец удалось вылететь самолетом, который через Киев доставил меня в Харь -50 ков. Так как я могу вылететь в Старобельск только во второй половине дня, остается несколько часов побродить по городу. Навстречу мне много прогуливающихся солдат. На главной улице. Сумской, останавливаю добрый десяток солдат и спрашиваю, из какой они части. Из десяти только один из фронтовой части, ждет отправки поезда с отпускниками. Остальные из вокзальной и местной комендатуры, хозяйственной инспекции Юст", военной мастерской, реквизиционной команды, солдатской гостиницы, ремонтно-восстановительного взвода, военно-строительного ведомства, полевой жандармерии. От дальнейших расспросов отказываюсь. Теперь ясно, почему на фронте мы испытываем такую нехватку людей. Мы там кладем свои головы, а здесь, в тылу, создали мощный аппарат. Почему армия должна заниматься хозяйством? Зачем такое множество всяких комендатур?
   В штабе группы армий "Б" в Старобельске узнаю, что мою дивизию перебросили в Сталинград, она действует в районе завода «Красный Октябрь». Я ожидал чего угодно, только не этого. Измотанные, разбитые батальоны, которым необходим отдых, – ими дело не поправить. Адъютант генерала инженерных войск разъясняет мне обстановку. Дивизия, уверяет он, пополнена людьми и вооружением до штатного состава и в настоящее время является на этом участке самой сильной.
   И здесь царит тот самый оптимизм, который внушает мне отвращение со времени телефонного разговора с генералом – командиром моей дивизии – и с ' той ночи, когда при минировании погиб целый взвод. Наша дивизия самая сильная – это может сказать только полный профан.
   Я-то надеялся по возвращении найти свой батальон где-нибудь на теплых зимних квартирах, а он опять на передовой.
   Приземляемся на аэродроме у Голубинской. В населенном пункте в двух километрах отсюда находится штаб 6-й армии. Отправляюсь туда, докладываю о прибытии и немедленно вызываю машину. Встречаться со знакомыми у меня желания нет. Испытываю нетерпение и беспокойство, потому что не знаю, в каком состоянии найду свои роты. Война, фронт снова овладевают мною, и у меня опять появляется чувство, что без меня не обойтись.
***
   Уже смеркается, когда за мной прибывает моя машина. Тони Гштатер, высокий, рослый водитель, улыбается во весь рот, второй водитель, Байсман, пониже и послабее, – тоже. Не остается ничего другого, как улыбнуться и самому. Я рад снова увидеть людей из своего батальона. Быстро укрепляем на машине командирский флажок и отправляемся в путь, несмотря на предостережение Тони: скоро ночь, лучше подождать до утра. Пока переезжаем через Дон и едем дальше, оставляя позади километр за километром, оба водителя рассказывают мне новости.
   У меня бесконечное множество вопросов. И хотя не на все я получаю удовлетворяющие меня ответы, все-таки узнаю многое. Потери возросли. На улицах и в цехах сталинградских заводов борьба идет с невиданным ожесточением. Здесь невозможно выбить оружие из рук противника каким-нибудь методом вроде троянского коня. Это сражение не сравнить ни с чем. Старые мерки не подходят. Тони говорит трезво, в его словах чувствуется только одно: хоть бы скорее конец этой битве!
   Глубокой ночью прибываем в Питомник. В этом населенном пункте уцелело только два дома. В одном расположился мой батальонный писарь, а в соседнем помещении – начальник финансово-хозяйственной части и батальонный инженер. Меня встречают радостными возгласами. Но после первых же приветствий лица становятся серьезными, словно сегодня день поминовения усопших. Обер-фельдфебель Берндт кладет передо мной сводку людских потерь. Подобно тому как стрелка манометра показывает давление, сводка свидетельствует об ожесточенности боев. Длинный перечень фамилий погибших солдат – и те, кто немало прошел с нами, и совсем новые, незнакомые. Перед тем как батальон ввели в бой, он получил свежее пополнение до штатного состава. С тех пор убито двести человек. А с оставшимися мне воевать дальше!
   Желая обрадовать меня, Берндт приносит целую стопку писем и посылочек, которые пришли за это время на мое имя. Но у меня нет сейчас охоты заниматься ими и распаковывать подарочки.
   – Брось все в машину, завтра возьму с собой.
   Потом сажусь за дела с начальником финансово-хозяйственной части и инженером. Слава богу, хоть тут все в порядке: продовольствие, снабжение бытовыми товарами, автомашины, имущество. Но что толку от этого, если сам батальон с каждым днем становится все меньше?!
   После поездки через степь мимо наскоро оборудованных блиндажей, мимо стоящих прямо под открытым небом автомашин, мимо сожженных железнодорожных вагонов и сбитых самолетов следующим утром прибываю на командный пункт батальона. Это замаскированная, как положено по уставу, земляная нора, в которой от силы могут поместиться четыре 'человека. Землянка расположена на высотке, с которой ясно видны первые дома города на Волге. Адъютант Фирэк приветствует меня. Мы усаживаемся на снарядном ящике.
   Адъютант докладывает обстановку. Дивизия занимает позиции на территории завода «Красный Октябрь», примерно половина цехов уже в наших руках. Фирэк рассказывает о неумолимой ожесточенности боев, о каждодневных потерях – они огромны не только в нашем батальоне. Узнаю об изменениях, происшедших в подразделениях, о планах командования, делюсь впечатлениями об отпуске. Хочу рассказать о приятных днях, проведенных дома, а все возвращаюсь к тому, что настроило меня на скептический лад, – к Виннице и настроениям в тылу. Рассказываю без прикрас, говорю о падении доверия к руководству. Фирэк и замещавший меня Фидлер, который только что вернулся с переднего края, внимательно слушают, не раз озабоченно покачивают головой. Вдруг Фидлер взрывается:
   – Да они там все спятили наверху} Если они думают, что Сталинград падет через несколько дней, ошибаются, и притом здорово! Без свежих дивизий здесь ничего не сделать. У тебя еще глаза на лоб полезут, когда сам увидишь.
   Так оно и происходит. Доложив генералу о прибытии, отправляюсь на местность поглядеть на свои роты. Вместо них маленькие группки. Ведут бой много дней без передышки. Потери велики. Офицеров не хватает, 2-й ротой командует фельдфебель Данненбауер. Он докладывает о последней попытке продвинуться на территории завода – она, оказывается, все еще не целиком в наших руках. У лейтенанта Мооса выбыли из строя все огнеметчики. С минерами дело не лучше, осталось всего пять. Куда ни глянь – людей нет. Немногие оставшиеся солдаты делают все, что в их силах. Стреляют, бросают ручные гранаты, поднимаются, бегут вперед и снова падают, закладывают и снимают мины, подрывают заграждения. Ни одного дня без потерь. Выходят тридцать, возвращаются двадцать пять. Выходят пятнадцать, возвращаются двенадцать. Не надо быть большим математиком, чтобы определить момент, когда с гибелью последнего сапера закончится дневник военных действий нашего батальона. Нет, надо что-то делать! Решаю лично доложить обо всем в штабе дивизии и добиться, чтобы батальон поротно отводили на обучение. Куда-нибудь, где нет огня. Недопустимо, чтобы совершенно неопытное пополнение непрерывно бросали в бой. Но изменит ли это что-нибудь? В сущности я лишь отсрочу гибель своего батальона. Большего я сделать не могу.
   После посещения подразделений осматриваю местность. То, что для возвратившегося отпускника кажется ландшафтом, для опытного глаза предстает полем боя. Вокруг, куда ни бросишь взгляд, выжженная земля. Горы камня, воронки, одиноко высящиеся капитальные стены и снова воронки. Хорошо", что они есть. Достаточно часто приходилось мне прыгать в них, чтобы укрыться от завывающего «вечернего благословения». От домов остались одни слепые фасады, а за ними – опять необозримое поле воронок. Чуть заметны в темноте скелеты бывших зданий. Воспользоваться можно только подвалами. Оборудованные дополнительными настилами, они дают некоторую защиту и служат убежищами, где размещаются штабы, командные пункты и резервные группы. Все и вся зарылись в землю. Протоптанные дорожки сходятся к спускам в подвалы. Над ними вьется легкий дымок из коротких труб. Времена палаток и крестьянских домов давно отошли в прошлое. В эти месяцы все спустилось этажом ниже. Кто знает, сколько это продлится? Продвигаюсь дальше и наконец получаю первое представление о всем участке дивизии. Да, приятного мало.
   На следующее утро беру мотоцикл и еду на КП дивизии. Генерала нет. Начальник оперативного отдела – кожа на руках и лице у него лимонного цвета – устало, с плохо скрываемым безразличием приветствует меня. Он ждет прибытия своей замены, чтобы после передачи дел немедленно отправиться в полевой госпиталь. Желтуха уже поджидает новых жертв. Это модная штабная болезнь; она и коварно подкрадывающееся привидение, и спасительный ангел, она и кошмар, и спасение от кошмара в зависимости от восприятия того, кого она поразила. Желтизна, покрывающая лицо, для штабных то же, что для офицеров на передовой «геройская смерть»: она вырывает людей из рядов. Замена поступает с краткосрочных офицерских курсов, а результат – неправильная оценка обстановки, такие же неправильные приказы, расплачиваться за которые опять же приходится нам.
   Докладываю о том, что привело меня в штаб дивизии. Ежедневные потери опытных саперов требуют немедленного обучения специалистов. Предлагаю организовать в Питомнике трехнедельные курсы. Подполковник поднимает меня на смех:
   – Мы здесь с вами не в казарме, где, невзирая на обстановку, могут позволить себе такую роскошь. Нет, в данный момент это невозможно! Вы же сами знаете, на передовой нужен каждый человек. Хотите уберечь своих людей за счет других! А кто займет их место? В полках точно такая же картина, как у вас в батальоне. От нас осталась жалкая кучка. Вот, почитайте-ка донесения о наличных силах, а потом судите сами! – И он протягивает мне пачку бумаг.
   Читаю. Общая численность всех полков дивизии не составляет и трех батальонов. Лучше всего обстоит у артиллеристов и связистов. Да, просить бесполезно. Но начоперотдела все-таки решает мне помочь.
   – Знаете, поскольку я убываю из дивизии, мне все равно. Дам вам совет. У генерала есть «бзик» насчет личного кино. Отстройте ему в какой-нибудь бывшей конюшне уютное гнездышко, чтобы зимой он мог смотреть свое любимое «Вохеншау»{12}. Это позволит вам вывести из-под огня нескольких ваших людей, а старик вами просто не нахвалится. Лучше всего идите-ка прямо к начальнику тыла и не теряйте времени!
   Но начальник тыла дивизии, воспользовавшись желтухой, уже укатил в прекрасное далеко подальше от фронта. Нахожу только его порученца – обер-лейтенанта фон Кноблоха. Мне не составляет труда воодушевить его своим планом. Я ведь знаю теперь, как выглядит все в ставке верховного командования. Винница в миниатюре – мечта каждого порядочного штаба! Прямо на месте находим подходящий сарай. Работы должны начаться завтра же утром, а Кноблох обещает получить разрешение генерала и сообщить мне по телефону. Прощаясь, бросаю как бы мимоходом:
   – Да, кстати, на зиму генералу нужен и приличный блиндаж. Никто не знает, как пойдет дело дальше!
   Прощаюсь и еду на своем «БМВ» к себе. Издали уже видна наша высотка. Мы окрестили ее «Цветочный горшок», почему – мне не ясно. Любое другое название подошло бы куда лучше. Но это не играет роли. Я рад, что дело с генеральским кино выгорело. Под этим предлогом смогу взять человек 20. Хоть на время вылезут из этого дерьма. Дай бог, чтобы вышло!
   В моем блиндаже меня ждет сюрприз – лейтенант Франц. Он докладывает о своем прибытии.
   Тут же даю ему назначение: пусть примет 2-ю роту, в ней сейчас нет командира. Сообщаю гауптфельдфебелю, чтобы немедленно прибыл за своим ротным. Франц рассказывает о последних днях своего отпуска. Жена не хотела отпускать.
   – На перроне смотрела на меня так, словно уезжаю навсегда, сколько ни разубеждал, не помогло.
   В последний момент и сам засомневался: а правильно ли, что добровольно опять на фронт попросился? Но ведь долго ж война не продлится! Я рад, господин капитан, что снова здесь. Пока стреляют, мой дом среди старых камрадов!
   Слова его текут рекой. Подожди, подожди, мой милый, скоро не то запоешь! Сталинград – это тебе не прогулка, не галантный походик, как во Францию, не внезапное вторжение в мирную страну, как в 1941 году! Твой гауптфельдфебель да и остальные унтер-офицеры еще сегодня порасскажут тебе, каково тут! Франц прощается. Машина за ним уже прибыла. Прежде чем ложусь поспать, раздается долгожданный звонок из штаба дивизии. Строительство кино должно начаться завтра одновременно с постройкой зимнего блиндажа для генерала. Это даже больше, чем я мог ожидать. Диктую Фирэку приказ: поручается
   1-й роте, ее сил как раз на это хватит. Итак, хоть одно подразделение получит отдых.
***
   Три дня спустя. Я уже вполне освоился. Словно и не бывал в отпуске. 1-я рота занята строительными работами и проводит спокойные дни в Разгуляевке.
   2-я рота ведет минную войну за всю дивизию. У железнодорожной насыпи, пересекающей наш участок, она кропотливо извлекает русские мины, заложенные внаброс. Впереди, где линия фронта становится все менее плотной, постоянно минируются большие участки местности. Мина заменяет человека – таков девиз. Тяжелее всего приходится 3-й роте. Она дает саперов и других специалистов для ежедневно атакующих штурмовых групп. Подрывники, огнеметчики, минеры требуются для любой операции. Естественно, эта рота несет наибольшие потери, донесения о них растут на моем столе.
   Канцелярская возня мешает мне, я переселяю батальонную канцелярию из Питомника в соседний блиндаж. Теперь в Питомнике остаются только финансово-хозяйственная часть, ремонтно-восстановительная служба и обоз. У меня нет желания просидеть всю зиму в тесной норе, в которой я сейчас обитаю, а потому потихоньку начинаю строить себе блиндаж побольше. Тут будет место не только для меня, но и для адъютанта, стереонаблюдателя и водителя.
   Фирэк все время старается быть поближе ко мне, не отпускает меня ни на шаг. Иногда я замечаю, как он пристально смотрит на меня со стороны. У него что-то на душе. Хочу дать ему высказаться и вызываю к себе. Сидим друг против друга, обсуждаем обстановку.
   – Хорошо, что мы дали отпуск ряду старых саперов. Хоть уцелеют, – говорю я.
   Слово «отпуск» произнесено. Фирэк подхватывает:
   – Тебе хорошо говорить, ты был в отпуске! А нам – сиди, жди. Если не произойдет чуда и офицеры не посыплются с неба, о поездке домой и думать нечего. Пробудем здесь без отпуска, пока нас не пошлют в бессрочный.
   Да, положение наше скоро не улучшится, он прав. Почему бы ему не съездить сейчас же9 Пару недель без него обойдемся.
   – Не надо смотреть на все так мрачно, Вальтер. Я тебе отпуск обещал, и ты его получишь. Хоть сию минуту, только подыщи заместителя. Но не лучше ли поехать на рождество?
   – Ну нет, лучше синицу в руки… Кто может сказать, что будет через два месяца. Да и в декабре снега наметет на целый метр. У меня какое-то глупое предчувствие.
   – Кто тебя заменит?
   – Думаю, Бергер. Он уже давно загорает во взводе подвоза инженерно-саперного имущества.
   – Бланк отпускного свидетельства заготовил?
   – Да.
   – Дай сюда!
   Заполняю бланк, ставлю внизу подпись.
   – Ну, езжай с богом! Машина доставит тебя на станцию Чир. Пусть с ней вернется Бергер. Все ясно?
   Вальтер не верит себе от счастья. Он бросается к аппарату и зовет Фидлера.
   – Надо обмыть! У меня припасена бутылочка бургундского. Разопьем сегодня втроем. Рад чертовски за жену. Представляешь, какие у нее глаза будут, когда я вдруг нагряну!
   Он просто вне себя от счастья. Радость хоть на несколько недель вырваться из войны, желание поскорее увидеть жену и дочурку заставляют его тут же начать сборы. Все происходит молниеносно.

Борьба за цех № 4

   Уже 8 ноября 1942 года. На передовой все как обычно. Бои за груды камня и канализационные колодцы, деятельность штурмовых и разведывательных групп в заводских цехах, огневые налеты обеих сторон, минная война, бомбежки, потери; штабы разрабатывают планы операций, ртутный столбик падает все ниже. День как день.
   Тучи сегодня нависли особенно низко, черно-синие. Темнота опускается на землю рано. Вдали призрачно белеют фасады светлых домов на окраине города. Ни луны, ни звезд. Только яркие линии трассирующих пуль на востоке. А дальше к югу все небо в отблесках орудийных залпов, они следуют один за другим так часто, что дульное пламя сливается в одно сплошное зловещее зарево. Земля сотрясается и стонет, словно живое существо, на которое непрерывно обрушивается удар за ударом. Горизонт вспыхивает то белым, то желтым, то красным огнем, свет и тьма скачками сменяют друг друга. Внезапно перед глазами в серо-печальных тонах возникает лунный пейзаж – изрезанная рвами, балками и лощинами местность без единого деревца или кустика. Чернеющие воронки от бомб и снарядов, параллельные следы танковых гусениц, указатели с лаконичными сокращениями и примостившиеся на скатах лощин блиндажи.
   В этом лабиринте действует 6-я армия. Последние силы почти на исходе, и все-таки она еще готова к прыжку. Ведь как-никак она продвигается! Тактика действий мелкими штурмовыми группами день за днем приносит выигрыш территории, пусть и совсем ничтожный: несколько метров, угол дома, лестничная площадка, дыра подвала. И все-таки это продвижение. В развалинах разрушенного волжского города рухнули и привычные шаблоны вождения войск, потеряли свой смысл прописные истины, которым учили нас в военных академиях и школах. Десятилетиями внушавшиеся и всеми признанные принципы и авторитеты просто-напросто сметены. Зачастую добытые обильно пролитой кровью военные доктрины, которые нам вдалбливали в аудиториях высококвалифицированные преподаватели, здесь непригодны.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

    Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru