Главная

Биография

Приказы
директивы

Речи

Переписка

Статьи Воспоминания

Книги

Личная жизнь

Фотографии
плакаты

Рефераты

Смешно о не смешном





Раздел про
Сталина

раздел про Сталина

Переводчик Гитлера

- 19 -

   На следующий день после Рождества я летел обратно на старом AMYY, неузнаваемом в новой военной раскраске. Странные рождественские праздники завершали год, полный событий. Бурная дипломатическая активность 1940 года являлась вспышкой национал-социалистской внешней политики перед концом; в последующие годы вопросы внешней политики постепенно сходили на нет в моей сфере деятельности как переводчика. Мне пришлось овладеть новой лексикой и научиться говорить на иностранных языках о танках, атаках, огнестрельном оружии, корветах, типах военных самолетов и о фортификационных сооружениях. Серьезность ситуации медленно, но верно оттесняла политические фразы на задний план.

Глава седьмая
1941 г.

   Я должен вернуться на несколько недель назад, к ноябрю 1940 года, чтобы включить переговоры Молотова с Гитлером в Берлине в эту главу, где они обретут свой особый контекст. Эти переговоры явились такой же явной прелюдией к конфликту с Россией в 1941 году, как вступление в Прагу в марте 1939 года, которое стало решающим событием, которое привело к разрыву с Западом. К неудаче Гитлера в поисках подхода к Испании и Франции на встречах с Франко в Хендайе и с Петеном в Монтуаре добавилось в ноябре гораздо более значительное фиаско в переговорах с Молотовым.
   За несколько дней до прибытия Молотова развернулась дискуссия, играть ли при встрече Молотова на станции Анхальт советский национальный гимн, которым в то время считался «Интернационал». Риббентроп очень сурово посмотрел на меня, когда я в шутку сказал, что многие немцы могли бы присоединиться к пению гимна на немецком языке, который, без сомнения, еще не успели забыть. Однако осторожность возобладала, и на вокзале, украшенном больше цветами и зеленью, чем русскими флагами с серпом и молотом, играли лишь обычный приветственный марш. Поезд с советской делегацией прибыл утром 12 ноября 1940 года.
   Церемония встречи не отличалась от церемоний при прочих государственных визитах. Были те же рукопожатия, знакомства, обход почетного караула и проезд в открытых машинах к апартаментам гостей в замке Бельвю в Тиргартене. Но когда я ехал с «моими» русскими по улицам Берлина, одно отличие поразило меня: население в полном молчании смотрело на проезжавший кортеж. Может быть, это случалось и по случаю других визитов, если аплодисменты не были организованы партией,? особенно на «Via Spontana», как некоторые из нас в этих случаях любили называть Вильгельмштрассе.
   Формальности заняли немного времени. Обсуждение началось вскоре после прибытия русских. Прежде чем на ринг вышли два «боксера-тяжеловеса», Гитлер и Молотов, состоялись предварительные раунды между Молотовым и Риббентропом. Однако ни в коем случае это не было всего лишь обменом фразами и взаимными заверениями в дружбе, которые на самом деле не имеют значения, как случалось на многих других встречах. Представители Германии и Советской России сошлись в настоящем поединке, как жесткие и опытные боксеры. По правде говоря, нокаута не было, но по истечении двух важных по своим последствиям дней мир между двумя странами подвергся большому испытанию.
   Незадолго до той встречи Риббентроп освободил исторический кабинет Бисмарка на Вильгельмштрассе, 76. Наверное, он никогда не чувствовал себя там вполне уютно. Новый кабинет министра иностранных дел в бывшем президентском дворце был весьма удобен по сравнению с другими изысканно декорированными помещениями, которые выглядели так, будто предназначались для съемок какого-нибудь голливудского фильма. В этом кабинете 12 ноября сели друг против друга за круглый стол переговоров Народный комиссар иностранных дел Советского Союза Молотов и Министр иностранных дел Великого германского рейха. Присутствовал также Деканозов, заместитель Народного комиссара иностранных дел, о котором часто упоминали в связи с немецкими делами со времени начала войны. Более молодой сотрудник советского посольства в Берлине, «маленький Павлов», как мы его называли, выступал в качестве переводчика с русской стороны. С тех пор как началась война, я видел его на фотографиях стоявшим рядом с Молотовым и Сталиным на многих конференциях. Хильгер был переводчиком с немецкой стороны, а я присутствовал только как наблюдатель, чтобы составить затем отчет. Таким образом, я мог спокойно наблюдать за всем и делать заметки на протяжении обоих дней переговоров.
   Риббентроп был чрезвычайно расположен к «людям с жесткими лицами». Чиано, наверное, не поверил бы своим глазам, если бы Риббентроп когда-нибудь улыбнулся ему так дружелюбно, как улыбался советскому министру иностранных дел. Лишь изредка Молотов отвечал взаимностью, когда холодная улыбка скользила по его умному лицу игрока в шахматы. Этот русский небольшого роста, с живыми глазами за стеклами старомодного пенсне, постоянно напоминал мне учителя математики. Сходство проявлялось не только в его внешности: Молотов отличался определенной математической точностью и безошибочной логикой в манере говорить и предъявлять аргументы. В своей четкой дипломатии он обходился без цветистых фраз и мягко упрекал, словно на уроке, Риббентропа, а затем и Гитлера за пространные и обтекаемые обобщения. Деканозов сидел, с жадным вниманием и бесстрастным лицом вслушиваясь в разговор, к которому ничего не добавлял.
   «Ни одна держава в мире не может изменить тот факт, что наступило начало конца Британской империи»,? завел для начала Риббентроп свою обычную пластинку, выбрав в тот день особенно большую громкость, так что после нескольких «тактов» у меня заболели уши. Немного позднее Молотов с иронией ответил на преувеличение Риббентропа, упоминая «ту Англию, которая считается уже побежденной{9}». «Англия побеждена, и ее признание поражения всего лишь вопрос времени!? громыхал Риббентроп.? Если англичане не решаются признать свое поражение сейчас, то, несомненно, запросят мира в следующем году… „Благодаря чрезвычайной силе своих позиций, державы „Оси“ не рассматривают вопрос о том, как выиграть войну, а, скорее, как побыстрее закончить уже выигранную войну“. Некоторое время он продолжал в том же духе. Я терялся в догадках, что думает об этом Молотов, с непроницаемым лицом внимательно слушавший перевод Хильгера.
   Вдоволь побив в барабан, Риббентроп обратился к практическим вопросам, подлежащим обсуждению. В первую очередь это был вопрос о Японии. В то время Риббентроп еще горячо приветствовал более тесные связи между Россией и Японией. Четыре месяца спустя он и Гитлер во время имевших большое значение переговоров с японским министром иностранных дел Мацуокой уже сделали полный оборот в другую сторону и предостерегли Мацуоку в самых осторожных выражениях от какого-либо тесного сближения СССР. На основании этого я сделал вывод, что между ноябрем 1940 года и мартом 1941 Гитлер принял решение напасть на Россию, решившее судьбу Германии.
   Теперь Риббентроп ввел более широкую тему, которую я для краткости буду называть «Южный мотив». В общих чертах ее можно описать так: «Все обращают свои взоры на Юг,? сказал Риббентроп, напустив на себя тот вид государственного деятеля, который он приберегал для особо важных случаев.? Япония уже повернулась к Югу и веками будет занята консолидацией своих территориальных приобретений». Я отметил, как он связал южный мотив с Японией, ведь если Япония собирается веками заниматься Югом, она не может быть угрозой для России. «Для обеспечения своего жизненного пространства, Lebensraum, Германия тоже будет искать пути к экспансии в южном направлении, то есть в Центральной Африке, на территориях бывших немецких колоний». Здесь южный мотив сочетался с нотой заверений. «В отношении России Германия установила границы для своих сфер влияния»,? успокаивающе добавил Риббентроп. Потом он снова вернулся к южной теме. «Итальянская экспансия также нацелена на Юг, к средиземноморскому побережью Африки,? теперь он достиг цели, к которой и был направлен его мотив.? Не повернет ли и Россия, в конце концов, на Юг, чтобы обрести естественный выход в открытое море, в котором она так заинтересована?» Мне было ясно, что Германия старается отвлечь внимание на Юг, учитывая стремление средневековой Руси получить доступ к морю на Западе, и ищет способ освободить Европу нового гитлеровского порядка от угрозы, преобладающей в современной Европе.
   «Какое море Вы имеете в виду, говоря о доступе к открытому морю?»? спросил Молотов с невинным видом. Немного сбитый с толку этим вмешательством, Риббентроп после длинного отступления насчет «больших изменений, которые произойдут во всем мире после войны», наконец, добрался до «Персидского залива и Аравийского моря» с очевидным намеком на Индию. Молотов сидел напротив него с непроницаемым лицом. Он не сослался потом на эти намеки, по крайней мере в тот раз в Берлине. Только после его отъезда, 26 ноября, от посла Германии в Москве пришла телеграмма, в которой говорилось, что Молотов согласился с предложениями относительно Пакта четырех держав «в части условия, что территория к югу от Батума и Баку в направлении Персидского залива признается как фокусная точка советских интересов». Это было лишь одно из четырех условий.
   Следующим вопросом, которого коснулся Риббентроп, был вопрос Дарданелл; он хотел, чтобы пакт между Россией, Турцией, Италией и Германией заменил конвенцию Монтре{10}.
   Темой четвертого вопроса стало присоединение России к Пакту трех держав. «Не могли бы мы предусмотреть какое-либо соглашение между Россией и Пактом трех держав, причем Советский Союз заявит о своем согласии с целью трехстороннего пакта? предотвращение разрастания войны и быстрейшее заключение мира?» Риббентроп предложил встретиться в Москве для обсуждения этого вопроса. «Может, присутствие итальянского и японского министров иностранных дел будет при этом полезным. Насколько мне известно, они собираются приехать в Москву».
   В заключение Риббентроп затронул в беседе и вопрос о Китае, осторожно дав понять, что он хотел бы быть посредником между Чан Кайши и Японией. «Во всяком случае, я предложил посредничество Германии, и сообщил маршалу Чан Кайши о точке зрения Германии».
   … Молотов явно берег силы для главного сражения. Он едва коснулся вопросов, поднятых Риббентропом, который, разумеется, не наугад выбирал темы для беседы, а также основных вопросов, которые русские уже поднимали в Москве. Выражались некоторые критические замечания и подразумевались различные жалобы. Методичный Молотов ограничился тем, что сам задал несколько вопросов. ? Что означает в настоящее время зона Великой Азии?? спросил он. ? Эта концепция не имеет отношения к сфере влияния, жизненно важной для России,? поспешил ответить Риббентроп. ? Все же сферы влияния должны быть определены более четко,? парировал русский.? Прежде всего мы хотим достигнуть взаимопонимания с Германией, а уж потом с Японией и Италией…
   И сразу же добавил: «После того как будем достоверно информированы о значении, сущности и целях Пакта трех держав».
   Прозвучал гонг, возвещая об обеде и окончании разминки.
   После обеда на ринг вышли «боксеры в тяжелом весе», и начался первый раунд между Гитлером и Молотовым. Участники были те же, Хильгер и Павлов выступали в роли лингвистических секундантов. Гитлер вступил в бой первым, чтобы опередить некоторые претензии русских, о которых он знал из бесед между Молотовым и послом Германии. Сам Молотов позднее постарался привлечь к ним внимание в ходе дискуссии.
   «Германия в состоянии войны, а Россия? нет,? сказал Гитлер.? Многие меры, принятые Германией, объясняются потребностями войны. Например, в борьбе с Англией для Германии возникла необходимость продвинуться вглубь на территории, которые, в сущности, не представляют для нее ни политического, ни экономического интереса».
   Затем Гитлер обрисовал в очень общих чертах (как всегда) неполитические экономические интересы Германии, особенно относительно источников сырья. Он признал усилия России по обеспечению доступа к открытому морю, не касаясь южного мотива Риббентропа, и заговорил о необходимости русско-немецкого сотрудничества. С этим Молотов от всей души согласился. Гитлер продолжал, призывая к борьбе с Соединенными Штатами, которые «пусть не в 1945, но в начале 1970-х или 1980-х годов будут серьезно угрожать свободе других наций».
   С Гитлером Молотов не был молчаливым наблюдателем, на свой манер он очень активно вступил в разговор. Он хотел получить более точную информацию, чем та, которую дал ему Гитлер, в вопросах, касавшихся России, хотел, чтобы были поставлены все точки над «i». Мягким увещевательным тоном он заметил, что Гитлер сделал заявления общего порядка, с которыми он мог бы в принципе согласиться. Затем сразу же перешел к щекотливым моментам отдельных проблем.
   Он взял быка за рога: «Применимо ли еще к Финляндии германо-советское соглашение 1939 года?», «Что означает „Новый порядок“ в Европе и Азии и какую роль будет играть в нем СССР?», «Какова позиция относительно Болгарии, Румынии и Турции и как обстоят дела с охраной русских интересов на Балканах и на Черном море?», «Могу ли я получить информацию о границах так называемой зоны Великой Азии?, Как определяет их Пакт трех держав?».
   Вопросы сыпались на Гитлера сплошным потоком. Ни один иностранный посетитель никогда не говорил с ним так в моем присутствии. Я вспомнил, как негодовал Гитлер на список вопросов Идена в мае 1936 года, оставив его просто без ответа, и теперь мне было очень интересно посмотреть, как фюрер будет реагировать на перечень вопросов Молотова.
   Гитлер не вскочил и не устремился к двери, как сделал это в сентябре 1939 года, когда сэр Гораций Вильсон принес ему письмо Чемберлена, не сказал, что нет смысла продолжать разговор, как сделал это в случае с Франко три недели тому назад в Хендайе. Он был смиренно вежлив.
   «Пакт трех держав будет регулировать условия в Европе в соответствии с естественными интересами самих европейских стран,? сказал он, почти извиняясь,? и поэтому теперь Германия ищет сближения с Советским Союзом? так она может выразить свою точку зрения на территории, которые представляют для нее интерес». Урегулирование ни в коем случае не будет происходить без сотрудничества с Россией. Это применимо не только к Европе, но и к Азии, куда Россия, в соответствии с самим определением зоны Великой Азии, войдет и где сможет представить свои требования. «Здесь Германия играет роль посредника; ни в коем случае Россия не окажется перед лицом свершившихся фактов». В дополнение ко всему прочему был затронут вопрос о противостоянии любым попыткам Соединенных Штатов извлечь выгоду из европейских дел. «Соединенным Штатам нечего делать в Европе, Африке или Азии».
   Молотов горячо согласился с этим замечанием. Однако он оказался менее подготовлен к тому, чтобы связать себя обязательствами по другим вопросам; в первую очередь он хотел знать больше подробностей, прежде чем высказываться о присоединении России к трехстороннему Пакту. «Если нас будут считать равными партнерами, а не простыми марионетками, мы могли бы в принципе присоединиться к тройственному Пакту,? осторожно сказал он.? Но сначала необходимо более четко определить цели и объекты Пакта, и мне нужно располагать более точной информацией о границах зоны Великой Азии».
   Гитлер уклонился от ответа на дополнительные настойчивые вопросы Молотова, прибегнув к помощи англичан.
   «Боюсь, нам придется сейчас прервать эту дискуссию,? сказал он,? иначе нас застигнет сигнал воздушной тревоги». Уходя, он заверил Молотова, что подробно коснется его вопросов на следующий день.
   Ссылка Гитлера на воздушную тревогу оказалась не только предлогом для бегства. Я часто замечал, что он очень беспокоился о безопасности официальных гостей во время воздушных налетов. Например, в отеле «Адлон» при подготовке к визиту Суньера было оборудовано особенно укрепленное бомбоубежище, где ему пришлось находиться в опасное время. Большое глубокое укрытие под Паризер Плац, недалеко от «Адлона», куда мы смогли переместиться для выполнения срочных заданий министерства во время тяжелых налетов в 1944 и начале 1945 года, первоначально предназначалось для официальных гостей правительства.
   В тот вечер, однако, англичане не атаковали Берлин, и прием, который дал Риббентроп для советской делегации, прошел без досадных помех.
   Во время второй беседы с Гитлером и Риббентропом на следующий день Молотов настаивал на том, чтобы обсуждение касалось конкретных тем. Первая гроза разразилась при обсуждении вопроса о Финляндии. ? Мы сами, захватывая территории, всегда строго придерживались секретной статьи московского соглашения, определяющего немецкие и русские сферы влияния,? начал Гитлер,? чего, во всяком случае, нельзя сказать о России.
   Это замечание относилось к непредусмотренной оккупации Буковины русскими. ? Это же относится и к Финляндии,? продолжал Гитлер,? там у нас нет политических интересов.
   Но Германия нуждалась в никеле и лесоматериалах из этой страны во время войны и, следовательно, не могла допустить каких-либо военных осложнений с Финляндией, которые могли бы дать Англии возможность вовлечь в конфликт Швецию и таким образом подвергнуть опасности Балтийское море. ? Германия ведет с Англией борьбу не на жизнь, а на смерть,? категорично заявил Гитлер,? и поэтому не может потерпеть ничего подобного. ? Если между Германией и Россией сохранятся хорошие отношения,? спокойно ответил Молотов,? финский вопрос можно будет урегулировать без войны.
   Потом добавил довольно резко: ? Но в этом случае в Финляндии не должно быть немецких войск и никаких демонстраций против советского правительства. ? Второй пункт ко мне не относится,? спокойно, но многозначительно ответил Гитлер,? потому что мы здесь ни при чем.
   И саркастически продолжал: ? В любом случае, демонстрации могут устраиваться, и никогда не знаешь, чем фактически они обусловлены.
   Гитлер говорил без обиняков, как на переговорах с западными партнерами. Относительно немецких войск, которые пересекали финскую территорию транзитом, чтобы попасть в Норвегию, он сказал, что может дать Молотову гарантии по этому вопросу, когда будет достигнуто общее соглашение по всему комплексу проблем. ? Когда я упомянул о демонстрациях, то имел в виду также приезд финской делегации в Германию и прием высокопоставленных финнов в Берлине,? сказал Молотов.? Советское правительство считает своим долгом окончательно урегулировать финский вопрос.
   Для этого не требовалось никакого нового соглашения, так как существующее русско-германское соглашение совершенно ясно предусматривало, что Финляндия относится к сфере влияния России. ? Нам нужен мир в Финляндии из-за ее никеля и лесоматериалов,? начал раздражаться Гитлер.? Конфликт на Балтике создаст значительное напряжение в русско-германских отношениях? с непредсказуемыми последствиями. ? Речь идет не о Балтике, а о Финляндии,? возразил Молотов. ? Никакой войны с Финляндией,? последовал ответ Гитлера. ? Тогда вы отходите от нашего прошлогоднего соглашения,? упорствовал Молотов.
   Этот быстрый обмен ударами не стал яростным, но обе стороны вели спор с одинаковой настойчивостью. Даже Риббентроп счел необходимым мягко вмешаться. Затем Гитлер тоже начал говорить о южном мотиве, стараясь заставить русских сменить направление их устремлений с Запада на Юг. Он говорил о «состоянии банкротства» Британской империи, достояние которой следовало поделить, и хотя не упоминал Индию конкретно, но, несомненно, имел ее в виду, ссылаясь на «чисто азиатскую территорию на Юге, которую Германия уже признает как часть русской сферы интересов».
   Молотов не дал себя надуть. Он сказал, что сначала предпочитает разобраться с вопросами, относящимися к Европе. ? Вы дали Румынии гарантии, которые нам не нравятся,? обратился он к Гитлеру.? Действительны ли эти гарантии в действиях против России? ? Они относятся к любому, кто нападет на Румынию,? решительно заявил Гитлер, но сразу же добавил: ? Этот вопрос тем не менее не стоит так остро в вашем случае. Вы сами только что заключили соглашение с Румынией. ? Что вы сказали бы,? спросил Молотов,? если бы мы дали Болгарии гарантии, подобные тем, что вы предоставили Румынии, и на тех же условиях? то есть с выполнением строго военной миссии? ? Если вы хотите дать гарантии на тех же условиях, что мы дали Румынии,? заметил Гитлер,? то прежде всего я должен вас спросить, обращались ли к вам болгары с просьбой о гарантиях, как обратились к нам румыны?
   Ответ Молотова был отрицательным, но он выразил мнение, что Россия, несомненно, достигла бы соглашения с Болгарией, и подчеркнул, что у них нет намерения вмешиваться во внутренние дела этой страны. Он был бы благодарен, если бы Гитлер ответил на его вопрос. ? Я должен поговорить об этом с дуче,? уклончиво сказал Гитлер.
   Но Молотов не отступал и снова потребовал от Гитлера ответа, как от «человека, который вершит всю немецкую политику». Гитлер ничего не сказал.
   В связи с Болгарией обсуждался также вопрос о Дарданеллах. Как и Риббентроп накануне, Гитлер захотел воспользоваться случаем, чтобы затронуть проблему пересмотра соглашения в Монтре. Молотов, со своей стороны, хотел иметь что-то большее, чем «письменную гарантию, препятствующую любому наступлению на Черном море через Дарданеллы; ему было нужно соглашение по этому вопросу только между Турцией и Россией. С фланга прикрытие было бы обеспечено путем гарантии для Болгарии, которая получила бы выход к Эгейскому морю.
   Несколько дней спустя, 26 ноября 1940 года, наш посол в Москве сообщил нам, что Молотов требует «военно-морские базы в районе Босфора и Дарданелл, закрепленные долгосрочным соглашением», и предлагает подписать протокол «относительно военных и дипломатических мер, которые необходимо принять в случае отказа Турции».
   Так было начато обсуждение вопросов, имеющих первостепенное значение для России.
   Во второй половине дня Гитлер и Молотов обменялись еще несколькими резкими замечаниями по таким вопросам, как Салоники и Греция, а Гитлер, вслед за Риббентропом, выступил за русско-японское сближение. И снова англичане пришли ему на помощь, дав возможность положить конец неприятной беседе напоминанием о возможном воздушном налете в ближайшее время.
   В тот вечер Молотов дал прием в русском посольстве, на котором присутствовал Риббентроп, но не Гитлер. В оставшихся без изменений (за исключением появления бюста Ленина) роскошных комнатах царского посольства на Унтер ден Линден подавались великолепные русские продукты, особенно, конечно, икра и водка. Никакой капиталистический или плутократический? как чаще всего говорилось в Третьем рейхе? стол не мог быть накрыт богаче. Все было приготовлено очень вкусно. Русские оказались отличными хозяевами, и, несмотря на языковые трудности, это был великолепный прием. Молотов предложил дружеский тост, и только Риббентроп собрался ответить тем же, как англичане снова «вмешались» и нарушили гармонию русско-германского банкета. Гости в спешке покинули посольство по предварительному сигналу тревоги, так как большинство из них хотело побыстрее добраться до дома на машинах.
   Риббентроп проводил Молотова в свое бомбоубежище. Я не присутствовал при их беседе, так как добрался в «Адлон», как раз когда налетели англичане, но Гитлер рассказал мне о ней на следующий день. Как я и ожидал, это было в основном повторение прочих дискуссий, хотя на этот раз Молотов оказался более словоохотливым и проявил интерес к Румынии, Венгрии, Югославии, Греции и Польше, а также к Турции и Болгарии. Риббентроп был поистине потрясен замечанием насчет интереса России к прибалтийским странам. Они с Гитлером постоянно ссылались на это замечание во многих последующих беседах, в которых я принимал участие, когда старались доказать, что поладить с Советским Союзом было просто невозможно. Молотов в этой связи также представлял подходы к обсуждению проблемы Балтики как вопрос, имеющий значение для России, и упомянул Каттегат и Скагеррак.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

    Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru