Главная

Биография

Приказы
директивы

Речи

Переписка

Статьи Воспоминания

Книги

Личная жизнь

Фотографии
плакаты

Рефераты

Смешно о не смешном





Раздел про
Сталина

раздел про Сталина

Стальные гробы

- 16 -

Еще один взрыв невероятной силы потащил лодку вверх. Как только иссяк сжатый воздух в цистернах балласта, она стремительно начала подниматься. Но затем взорвался еще один комплект боезарядов, сильно ударив взрывной волной в правый борт лодки и послав ее снова на дно. Мы ползали по центральному проходу, чтобы равномерно распределить свой вес, хотя и были уверены в неминуемом конце. Затем «У-230» плавно выровнялась на отметке глубиномера 300 метров и стала вибрировать в предсмертных конвульсиях. Люди захватили ртами резиновые шланги, втягивая горячий воздух из фильтров емкости с поташем и беспрерывно откашливаясь. Через восемь минут комплект из шести боезарядов взорвался за кормой. Затем все затихло более чем на час. Сверху не поступало ни импульса «асдика», ни телеметрического сигнала, никакого звука.
   Перейдя порог выживаемости, мы попытались спровоцировать «томми» на обнаружение своего присутствия ударами кувалды по корпусу лодки. Однако реакции сверху не последовало. «У-230» начала медленный подъем.
   19.55. Наконец распахнулась крышка рубочного люка. Нас с Зигманом буквально вынесло на ходовой мостик огромным избыточным давлением, образовавшимся в корпусе. В глаза ударили солнечные лучи. Изобилие свежего воздуха и ни одного признака присутствия противника в пределах видимости. После внимательного обзора неба и моря мы занялись оценкой повреждений, полученных лодкой в результате бомбардировок. Кормовая топливная цистерна разбита. Из нее вытекала солярка, оставляя предательский маслянистый шлейф в кильватере. Для противника большое маслянистое пятно было бесспорным свидетельством прямого попадания в лодку. Вот почему англичане оставили нас.
   Тем не менее лодка получила большие повреждения. Две цистерны были разорваны, баллер руля правого борта погнулся, лопнул фундамент под дизелем, не говоря уже о бесчисленных более мелких повреждениях. Потеряна большая часть солярки. Продолжение похода было невозможно: даже возвращение на базу стало проблематичным.
   В 21.05 Ридель передал в штаб радиограмму, информируя его о нашем состоянии и мощной противолодочной обороне противника в центре Атлантики. Он сообщил также, что мимо нас прошли два конвоя, не позволив нам выпустить хотя бы одну торпеду. Однако упущенные нами шансы увеличить счет потопленных судов противника не шли ни в какое сравнение с нашим неожиданным спасением. Только особая благосклонность Провидения позволила нам остаться в живых в то время, как многие другие лодки погибли на дне моря.
   Вечером 15 мая на исходе четырехдневного сражения были подтверждены гибель «У-456», а также двух других лодок. «У-266» и «У-753» никогда больше не откликнулись на запрос штаба об их координатах. Итогом битвы была потеря шести лодок. Седьмая получила такие повреждения, которые сделали ее небоеспособной. Эта была катастрофа, вторая в мае 1943 года.
   «У-230» тащилась на восток через необъятные пространства Атлантики. К счастью, два дня подряд не попалось ни одного самолета. Однако тишина была омрачена рядом трагических радиограмм с других подлодок. Их расшифровка стала частью нашей ежедневной работы. Кипа радиограмм росла на столике капитана.
   «Атакованы самолетом. Тонем. „У-463“.
   «Преследование конвоя прекратили. Атакованы самолетом. „У-640“.
   «Атакованы эсминцем. Тонем. „У-128“.
   «Эсминцы. Самолет. Погружение невозможно. „У-528“.
   «Атакованы самолетом. Тонем. „У-646“.
   Эти лодки пропали навсегда. Мысли о неизбежности нашей собственной гибели сверлили нас тем более настойчиво, чем больше мы перехватывали радиограмм бедствия. Оставались часы, в лучшем случае дни до того, как нас настигнет противник и отправит в стальном гробу на вечное успокоение.
   18 мая. На рассвете мы получили распоряжение произвести заправку топлива с подлодки «У-634» в сетке квадрата БЕ-81.
   19 мая. Англичанам удались два прямых попадания. «У-954» и «У-273» были потоплены почти одновременно. Текст радиограмм, отправленный обеими подлодками, был одинаков. Только места их гибели разные.
   21 мая. «У-230» в течение нескольких часов патрулировала в условленном месте встречи. В 13.15, когда мы уже начали сомневаться в существовании «У-634», глазастый Борхерт заметил лодку. Через 40 минут мы встали рядом с ее бортом. Я выяснил, что командиром «У-634» был Далхаус, мой старый приятель по совместной службе в Голландии, где мы тралили мины. Мы перекинули с лодки на лодку резиновые шланги, дрейфуя одновременно по ветру. При помощи помп в наши цистерны было перекачано 15 тонн солярки. Заправка заняла почти два часа в беспомощном нервном ожидании воздушного налета. Но самолеты не появились. С большим облегчением мы отошли от «У-634». Обе лодки взяли курс на Брест.
   23 мая. «У-230» пересекла 15-ю западную долготу на подступах к Бискайскому заливу – чистилищу для наших подлодок. Мы перехватили новые радиограммы бедствия. Радиограмма с «У-91» информировала, что они видели, как была атакована и потоплена ударами с воздуха «У-752». Никто из ее экипажа не спасся. В 10.40 мы совершили срочное погружение перед атакой британского самолета «сандерлэнд». Не было запеленговано никаких радиолокационных импульсов. Очевидно, пилот полагался на собственное зрение. Эта атака стала началом шестидневного кошмара.
   Под покровом темноты максимальная скорость хода «У-230» достигала всего лишь 12 узлов. Мы семь раз совершали срочные погружения, подверглись 28 атакам авиабомбами и комплектами боезарядов. К рассвету команда лодки была ошеломлена, оглушена и истощена. Мы скрылись под водой на весь день.
   24 мая. Очевидно, англичане знали о том, что две подлодки следуют в порт. Их самолеты, включая базировавшиеся на суше четырехмоторные бомбардировщики, казалось, охотились именно за нами. В эту ночь мы девять раз уходили под воду и пережили в целом 36 бомбардировок с воздуха.
   25 мая. Через три часа после рассвета мы вошли в смертельно опасную зону воздушного патрулирования противника. Двигаясь водой при абсолютном молчании, мы сумели ускользнуть от него сквозь дождь бесконечных, беспощадных и хищных импульсов «асдика». За час до полуночи лодка всплыла, но была обнаружена подстерегавшим нас самолетом. Во время первой же атаки четыре комплекта боезарядов сильно встряхнули нашу посудину. Неожиданно произошла вспышка в задней части центрального поста. Веер искр посыпался в тесном пространстве, нас окутали клубы ядовитого дыма. Лодка горела. Казалось, ее невозможно было заставить всплыть и мы обречены на гибель. Наглухо задраили круглые люки двух переборок. Несколько человек с огнетушителями принялись гасить огонь. «У-230» выбросило на поверхность там, где только секунды назад самолет сбросил нам свою дьявольскую визитную карточку. Клубы густого дыма душили нас. Огонь прыгал от стенки к стенке. Я прижал ко рту свой платок и вслед за капитаном прошел в рубку. Лодка выровнялась. Мы поспешили на мостик. Кто-то выбросил на палубу боекомплект для нашей пушки. Заработал дизель с левого борта. Пламя вырвалось из рубочного люка. Мы двигались в ночи, как горящий факел. Наконец команде удалось погасить пожар внутри корпуса.
   В эту ночь мы подверглись атакам с воздуха еще семь раз. На нас было сброшено 28 авиабомб.
   26 мая. Четвертый день нашей борьбы за возвращение в порт и, следовательно, спасение. Мы двигались на глубине 40 метров, прислушиваясь к разрывам глубинных бомб, раздававшимся на расстоянии многих миль к западу. Это продолжалось весь день. В 22.30 мы всплыли. Ночь была очень темной. Больше часа радар не улавливал никаких сигналов. Затем мы увидели, как в небе повисло большое светлое пятно. Оно росло с безумной скоростью, осветив мостик слепящим дневным светом. Четырехмоторный «либерейтор» с ревом приближался к нам, стреляя из пулеметов. Подлодка рванулась навстречу быстро приближавшемуся свету. Летающий гигант с ревом пронесся над мостиком и скрылся в ночной тьме, осыпав мостик искрами и дыхнув на нас волной горячего воздуха. Взорвались четыре бомбы, распространяя глухой рокот. После каждого взрыва меня подбрасывало вверх.
   Через несколько минут снизу сообщили:
   – Лодка управляема, готова к погружению.
   Когда «У-230» погрузилась на безопасную глубину, Зигман вломился в радиорубку к радисту, который не смог предупредить нас о показаниях радара.
   – Кестнер, в чем дело, черт побери? Спишь, что ли? Ты чуть не погубил нас!
   – Герр капитан, на радаре не было показаний, – возразил радист. – А наш радиолокатор в порядке.
   – Не рассказывай мне сказки, Кестнер, – возмутился Зигман. – В твоих руках – судьба команды. Если ты еще раз ошибешься, нам несдобровать.
   27 мая. Мы всплыли, истощив запасы электроэнергии и кислорода. Нервное напряжение достигло высшей точки. По телу прошла дрожь, во рту пересохло. Мне казалось, мы не переживем очередную атаку, если она последует в ближайшую минуту. Однако продолжительное время нас сопровождали только рокот дизеля и шум вентиляционной установки.
   Щадящий период времени длился всего лишь час. Внезапно свет прожектора осветил мостик. Его луч светил со стороны кормы справа. Снова гигантский «либерейтор» снижался, чтобы обстрелять лодку. Его пули прошли в сантиметрах над нашими головами. Затем самолет умчался в ночь, выключив прожекторы. Четыре разрыва бомб подняли в воздух фонтаны воды. Лодку сильно тряхнуло, но обошлось без повреждений. Мы немедленно ушли под воду.
   Когда я провожал командира в каюту, он расстегнул свой покрытый солью кожаный китель и, подняв голову вверх, сказал:
   – Я допускаю, старпом, что наш радар не уловил никаких импульсов. Кажется, наш «метокс» в полном порядке. Англичане, должно быть, применили новый тип радара. Это единственное объяснение произошедшему.
   Мы были шокированы. Сначала авианосец в конвое. Теперь новая электронная диковинка, позволявшая англичанам обнаруживать нас, не раскрывая себя. Больше не было смысла подлодкам двигаться днем под водой, а ночью – в надводном положении. Нам придется изменить свою тактику и двигаться в надводном положении днем, когда противник виден невооруженным глазом. Уничтожать его при дневном свете лучше, чем быть разнесенным на куски ночью.
   В 07.20 мы всплыли, но вовсе не были уверены, что наши надежды на последний 170-мильный переход в порт осуществимы. Было обнаружено четыре «сандерлэнда» и пять «либерейторов». Девять раз мы погружались в воду и девять раз всплывали, продолжая движение вперед. В полдень мы достигли континентального шельфа. Ночью сообщили в штаб, что прибудем на место встречи с тральщиком сопровождения на следующее утро в 08.00. Потом ушли под воду с мыслями о том, что в этой новой войне на море у нас больше нет шансов на успех.

Глава 12

   28 мая в 12.40 «У-230» вошла во внутреннюю бухту Бреста. Встречавшим на пирсе она дала наглядное представление о том, через какие испытания нам пришлось пройти. Корма лодки была большей частью затоплена. Надстройка имела значительные повреждения. Нас не встречал военный оркестр, играя бравурные марши.
   Только девушки с букетами цветов напоминали о героическом походе. Командующий Девятой флотилией и его свита были шокированы. Нас без церемоний поспешно направили в военный городок и привели в зал приемов, где сухопутные хозяева хорошо постарались, чтобы возвращение на базу радовало нас.
   После приема я вернулся в свою комнату, ту самую, которую я покинул пять недель назад. Мои вещи уже были доставлены из хранилища. Когда я вскрыл конверт со своим завещанием, вынутый из саквояжа, то почувствовал, как меня переполняет радость: я выжил. В своей почте я обнаружил только два письма от Марианны. Они навеяли на меня множество незнакомых доселе мыслей. От них меня отвлек небольшой пакет из дома. Мама прислала домашний торт ко дню рождения. Он дожидался меня четыре недели, затвердел и крошился. Но мне хотелось уважить материнскую веру в долгожительство сына. Я съел кусочек торта.
   Двухдневные напряженные будни в порту – демонтаж оборудования лодки и перемещение ее в сухой док – не дали мне поразмышлять о причинах неудачи нашего похода. Но задуматься пришлось уже на следующее утро. Я случайно находился на пирсе, когда в бухту наконец вернулась «У-634» через три дня после нас. На этот раз я присовокупил к благодарности за помощь Дальхаусу крепкое рукопожатие.
   Тем не менее в конце концов удалось подавить болезненные мысли и чувства. Я постарался забыть о том, что смерть постоянно сопровождала меня в мае. С неуемной энергией молодости я окунулся в бурную и переменчивую жизнь в порту. Я присоединился в казино-баре к своим друзьям, которым посчастливилось вернуться из похода. Мы отмечали дни рождения, танцевали со всеми красотками мадам. Она обновила свой контингент несколькими экзотическими цветками разного цвета – от белого до желтого и шоколадного. Жанин была обворожительна, как всегда. То, что она дарила любовь другим в мое отсутствие, не имело значения. Ведь это могли быть последние часы любви и жизни моих товарищей.
   Фактически подводная война превращалась для нас в бесконечную похоронную процессию. Союзники нанесли нам на море контрудар беспрецедентной силы. Англичане и американцы копили свои силы медленно, но неуклонно. Они увеличили флот быстроходных сторожевых кораблей, построили несколько авианосцев среднего водоизмещения, а ряд транспортов превратили в миниатюрные авианосцы. Они создали эскадрильи морской авиации, а также приспособили для борьбы с нашим надводным и подводным флотом армады стратегических бомбардировщиков, базировавшихся на суше. И неожиданно нанесли по нам удары с поразительной точностью. Тридцать восемь – такова была цифра наших потопленных подлодок в роковой май 1943 года. Вместе с ними погибли многие мои боевые друзья и товарищи по учебе. Пока наш главный штаб не примет эффективные контрмеры, все наши хваленые новые подлодки будут лишь увеличивать число стальных гробов.
   Предполагалось, что ремонт «У-230» займет минимум четыре недели. Поскольку мне предоставили продолжительный отпуск, я решил съездить в Париж, навестить родных и провести недельку с Марианной на солнечном пляже Ванзее в Берлине. Да, отпуск был продолжителен, но я отлично сознавал, что срок моей жизни ограничен.
   В начале июня вечером я отбыл экспрессом в Париж, передав дела Риделю. Пока поезд мчался по сельской местности, я пытался вообразить, что слышу знакомый шум дизелей, грохот разрывов глубинных боезарядов, авиабомб и торпед, треск раскалывавшихся кораблей и рокот океана. Однако до моего слуха доносились только забытые звуки стука колес, катившихся по рельсам. На парижский вокзал Монпарнас я прибыл ранним, еще свежим утром. Такси доставило меня в отель близ Вандомской площади, который предназначался для проживания морских офицеров. Я решил воздерживаться от амурных связей во время короткого пребывания в городе, но обилие агрессивных девиц вскоре подвергло мою решимость серьезному испытанию. Я поспешил в прохладные залы Лувра и провел большую часть дня в прогулках по галерее Аполлона, Великой галерее и залу Кариатид, где, судя по легенде, было повешено немало гугенотов. Вечером я сходил в изысканный ресторан близ Оперы и поужинал в торжественном уединении. Затем прошелся вдоль бульвара Капуцинов, отклонив несколько предложений платной любви, и вернулся в уютный номер отеля.
   На следующий день у меня оставалось до отъезда много свободного времени. Утром я гулял по Плас Пигаль, плотно позавтракал в маленьком кафе на Монмартре, поднимался по длинной лестнице к Сакре-Кер. Я провел полдень и вечер на левобережье, праздно бродя по улицам и соря деньгами в кафе. Париж, прекрасный Париж, как мне не хотелось покидать его! Однако в 22.00 я сел в поезд, уходивший в Германию.
   Утреннее солнце поднялось уже высоко, когда мой экспресс прибыл на вокзал Франкфурта. Я сразу обратил внимание на то, что огромный стеклянный купол над железнодорожными путями сильно поврежден бомбардировками противника. Стекла выбиты, остался только голый стальной каркас. Это зрелище стало печальной прелюдией к моему возвращению домой.
   Как всегда, я вернулся к родным без уведомления. Когда на мой звонок мать открыла дверь, то посмотрела на меня как на незнакомца. Подождав секунду, я сказал:
   – Здравствуй, мама! Может, ты меня впустишь? Как хорошо снова быть дома.
   Я заметил, что мать время от времени пробирает нервная дрожь, что она сильно похудела. Мне показалось, что ее гложет печаль. Но я не стал расспрашивать ее, решив сказать что-нибудь приятное.
   – Я так рад снова отдохнуть за своим столом.
   Естественно, она справилась, голоден ли я, утверждала, что выгляжу сильно осунувшимся, и беспокоилась о моем здоровье.
   – Скажи, у тебя достаточно теплого нижнего белья? Может, ты не знаешь, но мы отдали всю лишнюю одежду нашим солдатам, воюющим в России. Твои ботинки, лыжный костюм вместе с лыжами. Расскажи, как идет война в Атлантике? Теперь мы слышим не так много о наших подлодках.
   Я сказал, что она скоро снова услышит о наших успехах. И, решив, что не буду обсуждать с ней военные действия, переменил тему разговора:
   – Как поживаете? Что с Труди? Виделась ли она со своим супругом в последнее время?
   – С Труди все в порядке, – отвечала мать. – Ганс был здесь на Пасху. Его родители тоже приходили в гости. Их сильно бомбили в Дюссельдорфе, и они уехали в Шварцвальд, пока обстановка не улучшится. Нас тоже недавно бомбили, но не так ужасно, как в других местах.
   – Как папа? – спросил я.
   Мать разрыдалась. С заплаканным лицом она сообщила, что отца три месяца назад арестовало гестапо. Он все еще находился в заключении в городской тюрьме в Хам-мел ьгас се.
   – Я не сообщала тебе об этом в своих письмах, – сказала она всхлипывая. – Не хотела; чтобы ты знал.
   Разрываясь между удивлением и яростью, я добился от нее сбивчивого рассказа о том, что произошло. Отец поддерживал более чем дружеские и случайные отношения с молодой женщиной. Она служила в его фирме продолжительное время. Однажды отец потребовал от матери развода, желая жениться на этой женщине. Но его арестовали не поэтому. Причина была другая. Женщина, которую он любил, оказалась еврейкой. Согласно официальной идеологии, такая связь считалась преступлением. А отец вдобавок укрыл ее от полиции. К несчастью, кто-то донес властям, что женщина – еврейка. Гестапо схватило и женщину, и отца. Ее бросили в концлагерь, отца – в тюрьму.
   Арест отца привел меня в бешенство. Несправедливость по отношению к нему была проявлена властями не впервые. Зимой 1936 года деятельность финансовой компании отца и 36 других аналогичных фирм была прекращена. Просто потому, что они не отвечали политическим установкам руководителей Третьего рейха. Отца без объяснения или предупреждения лишили дела всей жизни. Он был вынужден начать бизнес заново в возрасте 46 лет. Только благодаря талантам и упорной работе ему удалось организовать новое дело и обеспечить семью.
   Нелепая идеология властей не раз выходила за пределы разумного. Я лично был свидетелем «хрустальной ночи» во Франкфурте в 1938 году, когда разъяренные толпы носились по улицам, круша витрины и грабя еврейские магазины в присутствии безразличных к происходившему полицейских. Налетчики швыряли из окон еврейских квартир мебель, сбрасывали с балконов пианино, фарфоровую посуду, книги, настольные лампы, кухонную утварь. Когда заканчивалось разграбление всего наиболее ценного, остальные вещи складывались в кучу и поджигались. Помню, как отец вел меня между пожарищами на выручку друга-еврея. Мы пришли к нему в квартиру, когда она уже была разворована, а ее жильцы изгнаны. Я видел тогда на лице отца гнев и слезы.
   Мы с отцом восприняли «хрустальную ночь» как событие постыдное и трагическое. Но осознавали бессмысленность бунта в безнадежных обстоятельствах. Я понимал, что в стране, которая была дорога мне, что-то неладно. Но мне пришлось уйти на войну в 19 лет. У меня не было ни времени, ни интереса разбираться в политике режима. Теперь, однако, эта политика непосредственно задевала меня и будила во мне мятежные чувства. Я решил, что должен разобраться с делом отца, даже если это повредит моей военной карьере.
   Я немедленно отправился в отделение гестапо на Линденштрассе, находившееся недалеко от нашего дома. Морская форма и награды позволили мне пройти мимо охраны без лишних вопросов. Когда я вошел в просторный зал, секретарша за столом у входа поинтересовалась, чем могла быть полезной.
   – Скажите, как мне увидеть оберштурмбанфюрера фон Молитора? – ответил я вопросом на вопрос, затем с улыбкой вручил секретарше свою визитную карточку и добавил: – Это будет сюрпризом для герра фон Молитора.
   Я полагал, что ему редко приходилось видеть офицеров-подводников, да еще таких, чьи отцы сидят за решеткой.
   Мне пришлось ждать встречи с оберштурмбанфюрером довольно долго. Времени было достаточно, чтобы обдумать план беседы. Затем секретарша провела меня в отлично меблированный кабинет и представила шефу СС в городе. Итак, передо мной был могущественный человек, которому стоило пошевелить пальцем, чтобы решить чью-либо судьбу. Этот офицер средних лет в серой полевой форме СС больше напоминал вальяжного бизнесмена, чем хладнокровного карателя.
   Приветствие фон Молитора было столь же необычным, сколь его внешний вид.
   – Приятно увидеть для разнообразия флотского офицера, – сказал он. – Я знаю, что вы служите в подводном флоте. Весьма интересная и увлекательная служба, не правда ли? Что я могу для вас сделать, лейтенант?
   Я ответил ему ледяным тоном:
   – Герр оберштурмбанфюрер, в вашей тюрьме содержится мой отец. Без всяких оснований. Я требую его немедленного освобождения.
   Дружелюбную улыбку на его полном лице сменило выражение беспокойства. Он бросил взгляд на мою визитную карточку, снова прочел мое имя и затем произнес запинаясь:
   – Мне не сообщали об аресте отца отличившегося моряка. К сожалению, лейтенант, должно быть, произошла ошибка. Я немедленно разберусь в этом деле.
   Он что-то написал на листе бумаги и нажал кнопку вызова. Из другой двери вошел еще один секретарь и взял у шефа листок.
   – Понимаете, лейтенант, меня не информируют по каждому конкретному случаю ареста. Но полагаю, вы пришли к нам только по делу своего отца?
   – Разумеется. И я считаю причину его ареста…
   Прежде чем я мог совершить большой промах, высказавшись резко, снова вошла секретарша и вручила фон Молитору другой лист бумаги.
   Некоторое время он внимательно изучал его, затем сказал примирительным тоном:
   – Лейтенант, теперь я в курсе дела. Вечером отец будет с вами. Уверен, что три месяца в заключении послужат ему уроком. Сожалею, что все так произошло. Но ваш отец не должен винить никого, кроме себя самого. Рад, что смог оказать вам услугу. Надеюсь, что ваш отпуск ничто больше не омрачит. Прощайте. Хайль Гитлер!
   Быстро поднявшись, я коротко поблагодарил его. Конечно, никакой услуги шеф СС мне не оказывал, вряд ли он смог бы проигнорировать мое требование освободить отца. Я попрощался с фон Молитором традиционным военным приветствием и, когда вышел на улицу, вспомнил об искусительнице отца, тоже попавшей в заключение. Я сожалел, что не мог ей помочь. Только после войны, я узнал, что ей как-то удалось выжить.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

    Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru