Главная

Биография

Приказы
директивы

Речи

Переписка

Статьи Воспоминания

Книги

Личная жизнь

Фотографии
плакаты

Рефераты

Смешно о не смешном





Раздел про
Сталина

раздел про Сталина

Тайны войны

- 3 -

ему отпущен судьбой. Ему предстояло еще дать Германии необходимый «жизненный простор», а германскому народу – господство над миром. Он был совершенно уверен, что эти цели могут быть достигнуты только силой. Итак, в свои 60 лет он стоял на пороге карьеры полководца и завоевателя, которую Карл XII начал в 17 лет, Александр Македонский в 20, а Фридрих II и Наполеон в 26.
   Время пришпоривало диктатора. Нюрнбергские документы содержат несколько указаний, подтверждающих боязнь Гитлера упустить время. 5 ноября 1937 года, когда он изложил своим генералам обширный план агрессии, о котором будет речь впереди, он сказал им: «Надо принять в соображение одну вещь: надо считаться с тем, что партия и глава ее стареют».
   Бесполезно далее искать объяснения той безумной поспешности, с которой он ринулся в войну. Он пренебрег теми важными выгодами, которые он мог получить при некотором терпении и хитрости. Он вооружился слишком быстро и, как мы увидим далее, лишь поверхностно. Он вызвал всеобщую враждебность раньше, чем Германия достигла полного могущества, приблизительно за пять лет до того наиболее выгодного момента. который был ему указан лучшими экспертами и который он сам признавал за наилучший.
   Он совершил кардинальные ошибки по трем причинам:
   Во– первых, потому что он считал себя единственным человеком, способным вести Германию к победе.
   Во– вторых, потому что военный гений, который он чувствовал в себе, неудержимо толкал его к немедленному действию.
   В– третьих, потому что он боялся умереть раньше, чем успеет выполнить свое назначение или, по крайней мере, оказаться в решительный момент стариком.
   Представление Гитлера о внешнем мире также находит отражение в документах Нюрнбергского процесса. Они показывают, как Гитлер расценивал и взвешивал своих партнеров и противников, с которыми ему приходилось считаться, и как в результате он учитывал свои шансы на успех.
   Прежде всего у него было колоссальное представление о Германии. В силу своего характера, он подходил к каждой проблеме с военной точки зрения и в конечном итоге сводил все суждения и оценки к подсчету военной силы. И потому воинская доблесть германского народа была для него решающим фактором. «Мы, немцы, не только наиболее многочисленны (в Европе), но мы и качественно лучшие, – говорит он. – Каждый германский пехотинец лучше любого французского».
   Поражение Германии в 1918 году было, – по мнению Гитлера, – случайностью и он приписывал его непрочности и глупости императорского режима. Он всегда говорил о Вильгельме II и его политике с оттенком презрения. Но Германия с Гитлером во главе, – по его убеждению, – была способна победить весь мир.
   Он считал за ничто второстепенные государства Средней Европы, включая и Польшу.
   «Польская армия, – сказал он 12 апреля 1939 года графу Чиано, – имеет лишь несколько парадных дивизий, а остальная масса войск – весьма низкого уровня. Противотанковая и противовоздушная оборона ничтожны и ни Франция ни Англия не могут в этом помочь Польше. Надо также принять во внимание структуру польского государства. Из 31 миллиона населения – 2,5 миллиона немцев, 4 миллиона евреев и 9 миллионов украинцев. В противоположность фанатически настроенной Варшаве, весь остальной народ в целом апатичен и индифферентен».
   Японии Гитлер не доверял: «Нельзя, – говорил он, – слишком полагаться на Японию. Надо остерегаться ее измены». И при этом он был невысокого мнения о качестве японской армии. Он послал в Токио свои советы насчет осады Сингапура. «Император Японии, – добавлял Гитлер, – мягкое, безвольное существо, лишенное авторитета; он напоминает последнего русского царя, и его может ожидать та же участь».
   Зато Гитлер переоценивал Италию. Мы увидим в дальнейшем, почему и каковы были, роковые для Германии, последствия этой ошибки.
   Но он был далек от недооценки русской мощи. Наоборот. Громадность пространств и неисчерпаемость ресурсов России ему импонировали. «Главная опасность, – повторял он неоднократно, – заключается в колоссальной массе России». Он отлично сознавал преимущества России в воздушной войне, благодаря дальности дистанций и рассеянности ее объектов. И он очень опасался массовых налетов русской авиации на скученные города и индустриальные центры Германии, прежде всего на Берлин и на румынские нефтяные промыслы.
   «Если бы дело шло только о наземных армиях, то можно бы не бояться СССР, но при сильной авиации он представляет серьезную опасность».
   Однако эти соображения больше касались будущего. В 1937 году Сталин был занят ликвидацией маршала Тухачевского, обвиненного в сношениях с Германией, и вместе с ним была ликвидирована большая часть высшего командного состава армии. На основании этого Гитлер заключал. что Красная Армия переживает кризис. Он много раз повторял: «Россия будет беспомощна еще несколько лет».
   Что касается Франции, то Гитлер был убежден в ее крайней слабости. Он наблюдал ее внутренние волнения и успехи коммунизма. Со злобной радостью он следил за всеми фазами долгого социального кризиса 1936 года, за стачками и занятием рабочими заводов. Он наблюдал, как распадались партии и падали правительства. Он предрекал: «Франция идет к революции».
   Гитлер лучше своих генералов знал слабость французской армии. Он знал о кризисе ее постоянного состава в следствии падения рождаемости во Франции. Ему была известна остановка в развитии и устарелость французской авиации. Он был в курсе духовного упадка Главного Штаба и победы пассивной стратегии, как раз обратной той, которую он внушал своим генералам. Он говорил: «Армия Франции в упадке. Только флот ее на высоте современности».
   Кроме того Гитлер считал, что Франция потеряла свою самостоятельность и стала зависимой державой.
   «Фюрер, – сообщает Геринг, – часто говорил, что Франция ничего не предпримет без одобрения Англии и что Париж сделался дипломатическим филиалом Лондона. Следовательно достаточно было уладить дело с Англией и тогда на Западе все в порядке».
   Что думал Гитлер об Англии, которой он приписывал такое значение?
   Он относился к английскому народу с большим уважением. В своей речи 5 ноября 1937 года (документ 1871 Р.S.) он говорит: «Это народ твердый, упорный и мужественный. Это опасный противник, особенно в обороне. Он способен к организации, любит рисковать и имеет вкус к авантюре. Это народ германской расы, который обладает всеми ее качествами».
   Дебаты в Нюрнберге показали, что Гитлер, верный принципам своей книги «Моя борьба», долгое время старался не вступать в конфликт с Англией.
   «Фюрер, – говорит Геринг, приложил в 1936 году все усилия, чтобы придти к соглашению с Англией».
   Риббентроп рассказывает следующую историю:
   «В первом же нашем политическом разговоре в феврале или марте 1933 года Гитлер сказал мне: „Риббентроп, главной основой европейской политики является англо-германская дружба“. Я видел Гитлера в последний раз в апреле 1945 года, за неделю до его смерти, в его убежище в Берлине. Он мне повторил тогда буквально свои фразы 1933 года и прибавил: „Попробуйте, нельзя ли что-нибудь сделать, чтобы договориться с англичанами“.
   Иодль передает, что Гитлер готов был заключить с Англией мир в момент Дюнкирхена. Теперь мы видим, что он был готов к этому и на развалинах Берлина.
   По показаниям Геринга и Риббентропа, Гитлер был убежден, что Англия в конце концов примет его точку зрения. Мы встретимся с этой точкой зрения в рассказе о миссии Рудольфа Гесса, о которой речь будет впереди. В основном Гитлер полагал, что интересы Германии и Англии совпадают. Он не хотел разрушать Британскую Империю, быть может из тех соображений, что это политическое сооружение охраняло массы полуголодного нищенского населения Азии от большевизма. Но он требовал, чтобы за это Англия признала за ним исключительное право на реорганизацию Центральной Европы, свободу выкроить себе жизненное пространство и возможности свести счеты с СССР.
   «Я тщетно уверял его, – утверждает Риббентроп, – что Англия не будет без конца терпеть нашу экспансию».
   Гитлер искал способа сблизиться с Англией…
   «Чтобы добиться союза с ней, – говорит Геринг, – он готов был гарантировать территориальную неприкосновенность Голландии, Бельгии и Франции. Он даже допускал возможность отказаться от Эльзас-Лотарингии. Он не очень интересовался колониями и он окончательно оставил идею колониальной империи. Наконец, он не прочь был подписать азиатский пакт, гарантирующий Индию от покушений со стороны СССР».
   Такие условия казались фюреру необыкновенной щедростью. Успокоенная в Западной Европе, упроченная в Азии, избавленная от соперничества Германии на всех перекрестках мира, Англия, – думал Гитлер, – не имела более никаких оснований противиться расширению, укреплению и расцвету Германии. Следовательно, англо-германский союз был в порядке вещей, так как его требовали интересы Англии.
   Здесь уместно напомнить тот любопытный и фантастический анализ Британской Империи, который Гитлер дал на совещании 5 ноября 1937 г.:
   «Я не разделяю мнения, – сказал он тогда, что Империя непоколебима. Опасность, которая ей угрожает, исходит не столько от сопротивления покоренных народов, сколько от существования соперников. Британскую Империю нельзя сравнивать с Римской в смысле длительности их существования. После Пунических войн у Римской Империи не осталось серьезных политических соперников и это обеспечивало ей долголетие. Только разлагающее влияние христианства и процесс старения, которому подвержены все государства, позволили древним германцам покорить античный Рим. Наоборот, современная Британская Империя окружена государствами, более сильными, чем она сама. Метрополия Империи может защищать свои владения только при содействии других держав, но не собственными силами Каким образом, например, Англия может защищать одна свои интересы на Дальнем Востоке от нападения Японии, или Канаду от нападения Соединенных Штатов?
   Из этого следует заключить, что мировая Британская Империя не может держаться вечно одними силами 45 миллионов островитян, каковы бы ни были их спайка и сила их идеалов».
   Итак, Англия нуждается в военной поддержке. Наиболее сильным и удобным союзником была бы Германия, ибо она ни в чем не является соперницей Англии. И Гитлер предлагал этот союз.
   «Он имел ввиду, – рассказывает Риббентроп, – включить в договор о союзе с Англией пункт, предоставляющий для защиты Империи треть германского флота, более 12 боевых судов».
   Смешное предложение! И, однако, нельзя сомневаться в его искренности. В последний момент переговоров, накануне разрыва, оно было еще расширено. Как последнюю, неотразимую приманку Гитлер предложил Англии свою помощь в защите Канады от Соединенных Штатов.
   Эти стремления Гитлера к союзу с Англией не встретили в ней сочувствия и отклика. Англичане проявили полное отсутствие интереса к тому проекту раздела мира, который Гитлер им великодушно предлагал. Каждый раз, когда фюрер встречал человека, знающего Англию, он обращался к нему: «Объясните же мне, почему англичане не хотят меня понять». Неразделенный флирт переходил, в ненависть. «Если Англия упорно не хочет меня понимать, то я ее поставлю на колени».
   Тем не менее Гитлер не терял надежды на то, что Англия не будет воевать. Он примирился с крушением своих проектов союза и дружбы; но он все еще не допускал мысли, что они станут врагами.
   В момент чешской аферы он сказал: «Перспектива новой долгой войны на континенте отвратит Англию от вмешательства». Меры вооружения, принятые английским правительством и даже набор армии не произвели на Гитлера должного впечатления, так как он счел это за демонстрацию, а не за доказательство решимости. Еще в 1939 году он сомневался в интервенции Англии. И, когда Англия наконец объявила войну, он еще две недели не принимал ее всерьез, как рассказывает Кайтель.
   Гитлер рассчитывал так: Англия подвела итоги своего участия в первой мировой войне и баланс оказался далеко не утешительным. Она увидела, что работала для восстановления французского империализма. Англия обеднела. Она допустила Америку перегнать себя. Ее Империя зашаталась. Она потеряла Ирландию. Она теряла Египет. Ей грозила потеря Индии. Новая война ускорила бы ее упадок и углубила бы зияющие трещины. Империя бы распалась. Южная Африка наверное, а Австралия и Канада вероятно отказались бы пуститься вслед за метрополией в новую авантюру, где им еще раз пришлось бы проливать свою кровь за чужие интересы. Америка – циничная, жадная, хищная – соберет обильную жатву. Англия это знает. Вот почему она не будет воевать, если только не будет к этому абсолютно вынуждена.
   Доказательство этому Гитлер видел в ее разоружении. Для него, по складу его ума, разоружение было равносильно отречению. Он лучше, чем кто либо знал состояние английского флота. Кроме двух линейных кораблей «Родней» и Нельсон», уже не новых, у них не было крупных модерных кораблей. Крейсера были не в достаточном числе и порядком изношены. Армия была сокращена до минимума. Авиация устарела. Что это все доказывало, как не то, что Англия решила оставаться нейтральной?
   О США Гитлер мало думал. Всецело поглощенный мыслью об одном гиганте – СССР, он как-то остался незаинтересованным другим гигантом. Иногда в своих фантастических импровизациях, которым он предавался в интимном кругу, он рисовал себе новую войну за раздел Америки, выставляя против «янки» – американских немцев. Завоевав Европу, он несомненно предпринял бы какой-то выпад против Нового Света, предъявив ему счет за германский человеческий материал и труд, которым были оплодотворены и возделаны как Северная, так и Южная Америка. Но это было туманное будущее. Фактически Соединенные Штаты почти отсутствовали в мире идей фюрера. Для него это была сумасбродная, несерьезная страна, пожираемая капитализмом, раздираемая экономическими кризисами, отравленная еврейством, искушенная материализмом, одураченная своим кино, своей погоней за комфортом и своим спортом и управляемая врагами Германии, неистовыми, но бессильными.
   «Америка, – говорил он, – в 1917 году имела слишком плохой опыт с войной, чтобы еще раз ввязываться в европейский конфликт».
   «Я часто говорил фюреру, – заявляет Геринг, – и даже перед свидетелями, что, если Англия вступит в войну против Германии, то Америка рано или поздно придет ей на помощь. Фюрер не разделял моего взгляда. Он утверждал, что Америка не примет участи в войне, если только ей не будет грозить непосредственная опасность. Он основывал свое убеждение на разговоре своем с Ллойд Джорджем; этот разговор дал Гитлеру совершенно ложное представление о состоянии умов англо-американцев. Кроме того фюрер преувеличивал значение американских изоляционистов».
   Этот человек, так точно осведомленный о военных силах европейских стран, имел лишь смутное представление о военном потенциале Соединенных Штатов. Их приготовления и вооружения совершенно ускользнули от его прозорливости. Медленность, с которой Англия производила свои приготовления к войне, еще утвердила Гитлера в его мысли о беспомощности Америки. Он думал, что нация, расслабленная демократией и богатством, неспособна принести жертвы, необходимые для ведения войны, и в особенности, что она неспособна будет найти людей, готовых умирать за нее.
   Вот почему Гитлер отрицал опасность с упрямством настоящего глупца. Документы Нюрнберга дают этому много доказательств. Вот один пример:
   21 января 1941 года он сказал Муссолини (документ S. 134): «Даже если Соединенные Штаты и вступят в войну, нам нечего бояться их».
   Еще одно соображение оказало сильное влияние на суждения Гитлера: Гитлер создал вокруг себя героический мир. Сильные, жестокие люди руководили и направляли пассивные массы. Одни эти люди делали историю. Их основным качеством была воля, их внешним выражением – твердость. Они освободили себя от предписаний религии, морали и гуманности, которые наложены как путы на подчиненные массы. Они были ответственны за свои действия только перед Провидением, – туманным и снисходительным к избранным, Провидением для полубогов.
   Гитлер опирался на этот слой избранных. Изолированный от людей, он жил в мире фантастических гигантских теней. Легко себе представить, что он говорил с ними в свои долгие бессонные ночи. Он сам выбирал свои тени: он не общался с Наполеоном, несмотря на сходство судьбы. Но несомненно его собеседниками были Бисмарк и особенно Фридрих II. «Риск, который я беру на себя, – говорил он, – тот же самый, которому подвергался великий Фридрих, когда он захватил Силезию. Подобно ему, я соединяю в своих руках гражданскую и военную власть; я воплощаю государство».
   Помимо знаменитого короля Пруссии, Гитлер находил несколько равных себе среди варваров и эти его особенно прельщали. Он давал особое предпочтение дружбе Чингис-Хана. Он восхищался им и усвоил его принципы. «Кровь, – говорил он своим генералам, посылая их на войну, – не зачитывается тем, кто создает Империи. Чингис-Хан намеренно истреблял миллионы женщин и детей. Кто теперь об этом вспоминает?»
   Среди современных ему политиков Гитлер искал сверх-людей. Он судил о народах по их вождям, которых они выдвигали.
   «В наши дни, – говорил он, – есть три государственных человека: Муссолини, Сталин и я».
   Среди этих избранных он различал еще две категории:
   «Муссолини наиболее слабый, так как он не мог справиться с реакционной оппозицией королевского дома и церкви. Только Сталин и я являемся полными хозяевами наших решений и можем смотреть в будущее».
   Хвалебные речи Сталину были ежедневным мотивом, Гитлера. Но – любопытная вещь: он видел в исключительных качествах советского вождя основания для ободрения и успокоения, но не для беспокойства. Он знал, что Сталин боится Германии и соглашение предпочитает конфликту.
   «Сталин, – повторял Гитлер неоднократно, – рассудителен, осторожен и хитер. Пока он жив, – опасаться нечего. Но ситуация изменится, как только он умрет, так как евреи, сейчас оттесненные на вторые и третьи места, тотчас же вновь пролезут вперед».
   В 1939 году Гитлер сказал: «Когда Сталин умрет, я раздавлю СССР».
   Жизнь Муссолини гарантировала союз с Италией. Жизнь Сталина обеспечивала благоразумие СССР. Оба были не только главами государств, но хозяевами страны. Оба вели свои народы по праву гения. Они не были связаны ни демократической оппозицией, ни непрошеными советниками. Они ввели строгие, даже суровые законы. Гитлер признавал их если и не за равных, то за подобных себе.
   Кроме них, после смерти Кемаль-Ататюрка, не было крупных людей.
   Ни подлинных вождей, ни подлинных хозяев. Только личности второго и третьего разряда, демократические марионетки. Бессильные правители, которые зависели от «хорошего пищеварения их утомленных народов» и валились от одного парламентского голосования или от всеобщих выборов. И главное, люди без воли и без темперамента. «Даладье… Чемберлен… эти болтуны, эти несчастные черви». Они неспособны были на риск. Они не в состоянии были принять мужественное решение. И конечно они никогда не стали бы воевать. По крайней мере не стали бы воевать серьезно.
   Нюрнбергские документы доказывают, что это презрение к противникам было одной из тех сил, которые наиболее подстегивали решимость Гитлера. Он никогда не подозревал (несмотря на опыт прошлой войны, на Клемансо и Ллойд Джорджа), что демократии могут иметь в запасе людей, которые в минуты опасности могут оказаться столь же энергичными и сильными, как и прирожденные диктаторы. Он не предчувствовал Черчилля и не понял Рузвельта.
   Он не в состоянии был их понять, так как он не знал тех народов, из которых они вышли. Здесь предел интеллигентности и аналитической способности Гитлера.
   Он происходил из центральной Европы, из мира Австро-Венгерской монархии, раздираемой национальными вопросами, страны, где все народы ссорились и сталкивались. Он жил в Вене, столице пестрого, мозаичного государства.
   Он был беден и несчастен. Он, немец, проводил свою жизнь на рынках, среди словенских каменщиков, чешских бетонщиков и хорватских чернорабочих. Он стоял в очереди у дверей ночлежного дома в Меймлинге, среди сброда всех национальностей.
   Он читал. Он открыл своих героев: Фридриха II, Бисмарка – его земляков; людей, карьера которых развертывалась на пространстве между Рейном и Вислой, чаяния и мечты которых никогда не переступали берегов Европы, но которые благодаря своей энергии основательно перемешали месиво европейских народов.
   Гитлер был, подобно им, европейцем. Он отлично знал проблемы национальностей, выдвинутые демократией на первый план. Он познал их уже при рождении и изучал их в течении всей своей жизни.
   До сих пор не доказано, что Гитлер был чисто немецкого происхождения. Скорее можно предполагать обратное. Его предки не были связаны с землей, они были бродячие пролетарии и почти несомненно смешанной расы. Вполне возможно, что в жилах величайшего антисемита всех времен была даже примесь еврейской крови. Но, будучи немцем по языку, он уверенно причислял себя к германской расе, многочисленной и сильной. И это наполняло его гордостью.
   Пока дело шло о Европе, Гитлер был как у себя дома. Его фантазия, хитрость и дикая воля в соединении с точным знанием народов и обстановки позволяли ему проводить свои политические маневры с полным успехом. Он умел разъединять своих противников, поддерживать и растравлять их старые конфликты. Он мастерски натравливал судетских немцев на чехов, чехов на словаков, словаков на венгров, венгров на румын. Он сумел толкнуть Польшу на ложный путь с тем, чтобы ее изолировать, а затем разбить. Сумел стакнуться с СССР, чтобы затем неожиданно напасть на него. Он отлично оценил ослабление Франции. Его взгляд, неомраченный никаким сомнением, был быстрым, острым и ясным.
   Но за пределами Европы было иное: весь огромный англо-саксонский мир совершенно ускользнул от его анализа.
   Гитлер не знал ни одного иностранного языка. У него не было никакой культуры. Его университетом был прилавок уличного букиниста. За весь период формирования его идей он не встречал ни одного англичанина или американца.
   Природа английской или американской силы, эта мощь без солдатчины, ему была совершенно незнакома. Структура гигантского содружества народов британской нации, которая держится только общностью культуры и интересов, была ему чужда и непонятна. Он и не подозревал о том мире идей, который существовал за пределами Европы. Традиции и учреждения Лондона и Вашингтона для него не существовали. И сверх того он отрицал у противников всякие идеальные побуждения; он видел лишь грубый материализм там, где в действительности большую роль играли факторы моральные и религиозные.
   К англо-саксонскому миру Гитлер прилагал те самые мерки силы и силовых отношений, которые он выработал в своем мозгу. Потому и следствия получались смехотворные. США, нападающие на Канаду или Англия, отстаивающая Южную Америку при содействии германского флота!
   Он верил, что Англия не будет воевать. Он верил, что США не вмешаются в конфликт. Он воображал, что англичане позволят ему взять Варшаву и царить в Москве при условии, что он обещает оставить им Индию, и что американцы настолько заняты своим бейсболом и звездами Холливуда, что они прикроют глаза на разрушение Лондона – колыбели их цивилизации.
   Тот факт, что Гитлер так безрассудно ринулся в войну, объясняется только этим пробелом в его представлениях. Ибо во всем остальном он был реалист, и он несомненно не взялся бы за оружие, если бы правильно учел свои шансы на поражение.
   Он видел перед собой центральную Европу раздробленной и наполовину сочувствующей себе, видел несамостоятельную и слабую Францию, неорганизованный и временно ослабленный Советский Союз, нейтральную и склонную к соглашению Англию и далекие и безразличные ко всему Соединенные Штаты.
   Риск был по-видимому невелик. В 1939 году он верил, что ему удастся совершить все то, что он наметил в 1937 году: достигнуть своих целей за наименьшую цену.
   Он не играл, как многие думают, ва-банк. Наоборот, он думал, что ведет благоразумную игру.
   «Я был бы сумасшедшим, – сказал он генералу Гальдеру, – если бы ради такого вопроса, как Данциг и коридор, бросился бы в общую войну наподобие 1914 года».
   Он представлял себе, что завоевание мира пойдет гладко. Но он не знал англичан и американцев. И в этом была его гибель.

II . Гитлер занимает Рейнскую область тремя батальонами

   Указ о возрождении германской армии был подписан Гитлером 11 марта 1935. Указом восстанавливалась обязательная военная служба и численность армии мирного времени определялась в 36 дивизий.
   Генерал Иодль свидетельствует, что военачальники германской армии были встревожены этим указом: цифра дивизий могла вызвать протесты, она оказалась чрезмерной; они считали непосильным создание такой армии в ближайшее время.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

    Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru