Главная

Биография

Приказы
директивы

Речи

Переписка

Статьи Воспоминания

Книги

Личная жизнь

Фотографии
плакаты

Рефераты

Смешно о не смешном




Раздел про
Сталина

раздел про Сталина

Тайны войны

- 2 -

военные планы, ему и в голову не приходило задавать такой вопрос. Невозможно себе даже представить, чтобы какой-нибудь генерал поднялся и сказал:
   «Мой фюрер, я считаю, что вы ошибаетесь; я не согласен с пактом, который вы заключили и с теми мерами, которые вы хотите принять». Такой генерал был бы немедленно расстрелян, а все остальные сочли бы его за сумасшедшего».
   Ни один из политических шагов Третьего Райха не подвергался предварительному обсуждению. Государственный Совет, которого номинальным президентом был Шахт, не собрался ни разу. Совещания собирались только по вопросам выполнения уже принятых решений, но не для обсуждения и решения проблем. Самые же решения принимались следующим образом: Гитлер призывал трех, четырех приближенных, ближе всего стоявших к данному вопросу, излагал им свой проект и говорил: «Вот чего я хочу. Что вы предлагаете?» В начале своей карьеры он еще выслушивал возражения. В конце ее он не слушал уже ничего.
   Он не терпел, чтобы кто либо имел общее суждение о его политике и его замыслах. Он говорил:
   «Каждый должен знать только то, что его непосредственно касается и только в нужный момент, т.е., вообще говоря, как можно позже».
   Поэтому его дипломаты не имели понятия о его военных планах, а его генералы – о политических замыслах. Те, что ковали оружие, не знали, для чего это оружие предназначается.
   Кайтель свидетельствует, что ОКВ, т.е. Верховное командование вооруженными силами, не смело давать министерству иностранных дел хотя бы малейшие сведения о военных операциях. А Риббентроп заявляет, что министерству иностранных дел было запрещено давать Верховному Командованию хотя бы малейшие сведения о ходе дипломатических дел. Шпеер, министр вооружения член кабинета министров, утверждает, что он узнал о вступлении германских войск в Польшу только по радио. Это кажется безумием, но это факт.
   Но эти слепые сподвижники фюрера мирились со своей слепотой. Почти до самого Нюрнберга они оправдывали эту систему управления, которая сводила их деятельность к роли зубчатых колее машины и все же, в конце концов, привела их на скамью подсудимых и на виселицу.
   «Демократия, – сказал Геринг, – привела Германию к катастрофе. Только принцип вождя мог ее спасти».
   Справедливость требует отметить, что среди массы людей, увлеченных этой чудовищной системой, нашлись все же немногие, которые уже очень скоро были охвачены серьезным беспокойством. Мы дальше встретимся с такими примерами. Тем не менее, даже те, кто не были «наци», даже те, кто отворачивались от их идеологии, все же повиновались и служили режиму.
   Привычка к повиновению, всегда особенно сильная на вершинах иерархии и сознание, что судьба Германии волей-неволей связана с национал-социализмом, – объясняют многое, но далеко не все. История несомненно должна будет исследовать то необычайное влияние, которое Гитлер оказывал на ум и волю всех своих соратников. Материалы Нюрнберга, показания обвиняемых и свидетелей и рассказы людей, знавших фюрера, помогут раскрыть ту атмосферу почти колдовского наваждения, в которой развертывалась трагедия Германии.
   Наибольшее впечатление производит свидетельство человека, ныне уже умершего, который по своему рождению и по своему прошлому был далек от национал-социализма, человека, который пытался сдержать Гитлера, но которого Гитлер обманул, сломил и выбросил, – маршала фон Бломберга.
   «Было невозможно, – рассказывал Бломберг, – противоречить Гитлеру; и не только потому, что он говорил всегда с огромной убедительностью и страстностью, но также и потому, что от него исходило какое-то излучение, что-то магнетическое, что заставляло людей следовать за ним и принимать его идеи. Он овладевал вами и увлекал вас помимо вашей воли. Он обладал огромным личным магнетизмом, колоссальной властью внушения».
   Кайтель, который был не очень интеллигентен и не шел дальше простых сравнений, сказал: «Гитлер был страшный мотор».
   Да, настолько страшный, что он швырнул Германию в пропасть.
 
* * *
 
   «Одной из самых замечательных черт Гитлера, – говорит Кайтель, – была его необыкновенная привязанность к „старой гвардии“ партии».
   «Старая гвардия» – это первые члены партии, собиравшиеся в пивных Мюнхена, участники «путча» в Фельдгеррнхалле. Все они были авантюристы, люди без профессии, бездельники, готовые на все, из которых политика сделала убийц. Они все стали впоследствии райхслайтерами и гаулайтерами, т.е. правителями и губернаторами, новой аристократией Германии. Некоторые из них очутились на скамье подсудимых в Нюрнберге: матрос Заукель, учитель Штрайхер, полицейский Кальтенбруннер. Большая часть их принадлежала к низшим классам общества и почти все были родом не из Пруссии, – которая дала очень мало партийцев, – но из южных и западных областей Германии.
   Они все сказочно разбогатели. Они мстили обществу за свои годы нищеты. Гитлер знал это и одобрял. «Почему, – говорил он, – мои старые соратники должны оставаться с пустыми руками? Они боролись, они страдали и справедливость требует, чтобы они были вознаграждены. Ведь они сами себя сделали».
   Аскет защищал чревоугодников.
   «Ничто, – говорит Кайтель, – не могло оторвать фюрера от его „старой гвардии“. Он сохранял к ним дружеские чувства даже в тех случаях, когда он вынужден был снимать их с должностей за повторные ошибки или за полную неспособность, и даже в тех случаях, когда они вступали в конфликт с уголовными законами».
   Это верно: для такого прохвоста, как Штрайхер, которого Гитлер должен был убрать с поста гаулайтера Франконии, двери и рука фюрера до конца остались открытыми. Ибо Штрайхер был рядом с Гитлером во время путча в Мюнхене и он был одним из тех, кто ему помог в борьбе с Ремом.
   Гитлер чувствовал себя как бы главою клана или вернее шайки, и в его глазах наибольшей доблестью была верность ему, его особе. Те, кто блюли эту верность, имели взамен право на его протекцию и на систематическую безнаказанность, которая ставила их выше всех законов. Те, кто нарушали верность, – умирали. Товарищество, это братство бездомных, было пожалуй наиболее сильным человеческим чувством в сердце Гитлера.
   Муссолини принадлежит к той же категории. На последующих страницах мы познакомимся с чувством глубокого уважения и восхищения, какое фюрер питал к дуче. К этому присоединялась еще и подлинная личная привязанность. Несколько раз итальянская политика и военная неспособность Италии ставили Германию в серьезное и даже ужасное положение; и тем не менее ни разу слово досады или упрека не вырвалось у Гитлера: Муссолини был его соратник, его боевой товарищ. Они оба родились и выросли среди бедняков, оба служили и страдали, как простые солдаты, в окопах. Сходство их частной жизни и карьеры поражало Гитлера, он видел в этом знамение.
   «Мы живем, – говорил он, – под одним знаком судьбы». Зато Гитлер ненавидел всякую наследственную элиту. Он говорил, что роль родовой аристократии кончена и ей остается только красиво умереть. Он постоянно предупреждал буржуазию, что ей, не будет места в реорганизованной Германии. Он ненавидел дипломатов и называл министерство иностранных дел «клубом пораженцев». Но особенно он ненавидел генералов. Он их всячески третировал, оскорблял, издевался над ними и, наконец, прогонял их. Он, по-видимому, ударил собственноручно одного из маршалов. В свете разоблачений Нюрнберга покушение 20 июля представляется логическим ответом на это отношение фюрера, актом самозащиты и мести оскорбленной и униженной касты. Но оно дало Гитлеру повод к деянию, которое заставило побледнеть от зависти самых неистовых анархистов: он приказал повесить генералов на крюках для мясных туш из лавки мясника.
   Факты, сообщенные Кайтелем, доказывают систематическую несправедливость Гитлера к своим военачальникам. Он искал случаев поймать их на промахе, чтобы немилосердно смещать их с командования. Он заставлял их расплачиваться за ошибки, которые делал он сам. Он сам это сознавал и признавал. «Нужно, – говорил он, – чтобы генералы расплачивались за неудачи, потому что их можно заменить, тогда как мой престиж является единственным, незаменимым капиталом; его ни в коем случае нельзя трогать или расшатывать».
   Немецкие генералы проделали всю войну под вечной угрозой отрешения от командования, предоставленные произволу жестокого и капризного тирана, под непрерывным контролем и слежкой партии. В германской армии не было политических комиссаров, но было нечто худшее: агенты Гиммлера.
   «Никто и никогда не мог понять, – рассказывает Кайтель, – почему фюрер отставил такого блестящего военачальника, как маршал Лист. Ему нельзя было поставить в вину ни одной профессиональной ошибки, и он с исключительным успехом провел кампанию на Балканах. Сам Гитлер неоднократно высказывал свое удовлетворение им. В этом деле несомненно таится какая-то темная махинация, работа подземных сил – может быть Гиммлера – которые успели занести имя Листа на черную доску».
   Фалькенхорст завоевал Норвегию. Покрытый славою, он имел неосторожность пожаловаться на один из полков СС, входивших в его армию. Гитлера это взорвало: «Не мои СС плохи, а командование Фалькенхорста». И генерал исчез.
   Гитлер исключительно высоко расценивал маршала фон Рунштедта. Он говорил: «Если бы Рунштедт был на десять лет моложе, я бы ему вверил главное командование всей армией. Я хорошо знаю, что это генерал старого прусского образца и что он не любит национал-социализма; но это превосходный офицер, и я хочу, чтобы история признала, что в выборе генералов я не руководился никакими иными соображениями». Но это не помещало Гитлеру освободиться от Рунштедта в три приема, приговаривая каждый раз: «Он стареет и теряет нервы. Я его больше не хочу».
   Враждебное отношение Гитлера к генералам имело как принципиальные, так и личные причины. «Он видел в армии, – говорит Кайтель, – тот старый буржуазный дух, против которого он боролся 15 лет. Когда Рем пытался заменить Райхсвер соединениями СА, то Гитлер восстал против этой идеи, так как он признавал за старой армией большой опыт и знания, но тем не менее он не любил ее». Простой солдат первой мировой войны, проведший четыре года в окопах и блиндажах, сводил теперь счеты с военной иерархией, которая подавляла его так долго. Теперь он мстил тем, кто носил серебряные погоны, кто свысока смотрел на жалкого пехотинца. В Гитлере, – завоевателе и верховном главнокомандующем, – таился антимилитаризм известного типа: злоба рядового к золотопогонникам.
   Главный Штаб долго противился проектам фюрера. И Гитлер сохранил в сердце жгучую обиду, неутолимую ненависть и неугасимый гнев. Он был непогрешимым, которому нанесли оскорбление, Богом, в котором позволили себе сомневаться.
   «Фюрер, – заявил на процессе Кайтель, – был болезненно чувствителен к мысли, что генералы недостаточно его признавали».
   Судьи просили маршала пояснить, что он разумел под этими словами.
   «Конечно Гитлер никогда об этом не говорил вслух, но про себя он должен был говорить так: „Генералы все еще смотрят на меня, как на бывшего ефрейтора первой войны и, когда я говорю о военных делах, они спрашивают себя: „Откуда он может это все знать?“ Я повторяю, что Гитлер мне этого никогда не говорил, но мне, молчаливому наблюдателю, всегда казалось, что это ощущение глубоко сидит в нем. К сожалению, я был не единственный, кто замечал это. Другие это тоже подмечали и они пользовались этим, чтобы возбуждать фюрера против неугодных им лиц. Всем было известно, что существует верное средство, чтобы погубить любого генерала в глазах Гитлера: это донести, что он, получив приказ фюрера, встретил его словами: „Это невозможно. Это нелепо“. – Такой человек был конченный“.
   На безмолвную сдержанность, немой отпор, который он ощущал в отношении себя, Гитлер отвечал либо безудержным гневом, либо уничтожающим презрением.
   Можно почти без преувеличения сказать, что он считал всех вообще генералов за ископаемых и дураков. Он упрекал их в полном отсутствии воображении, в отказе принять идеологию национал-социализма, в презрении к партии и ее вождям, в идейной закоснелости и рутине, – например в рыцарских представлениях о войне, которые приводили его в ярость. Он говорил: «Я не могу ожидать от моих генералов, чтобы они меня понимали, но я могу требовать, чтобы они меня слушались». Перед высшими чинами армии он держал такие речи: «Эти идеи слишком высоки для вас; они вам не по плечу, но имейте ввиду, что я ожидаю от вас повиновения».
   Особенно велика была его ненависть к Сухопутной армии, в которой он находил наибольшее выражение старого прусского духа. «У меня, – говорил он по словам Иодля, – национал-социалистическая авиация, христианский флот и реакционная армия». В устах Гитлера «реакционный» было бранным словом, почти равносильным тупому, полускотскому. Поэтому он обращался с авиаторами дружески, с моряками снисходительно, а с армейскими генералами – как с собаками.
   Но при этом надо признать, что Гитлер действительно далеко превышал этих профессиональных военных в их области.
   Это для нас неожиданность, поразительный сюрприз. Но доказательства налицо. Свидетельские показания, документы и прения в Нюрнберге обнаруживают обширные познания и поразительные способности Гитлера в военном деле. Они совершенно бесспорно устанавливают, что он был одновременно создателем и подлинным руководителем новой германской армии. И притом он один! Напрасно искали бы мы подле него советника, наставника, скрытого гения. Мы найдем лишь помощников, да иногда противников. Кайтель и Иодль вместе взятые были для него тем же, чем Бертье был для Наполеона. Остальные – Браухич, Рунштедт, Роммель, Гудериан – могут быть поставлены рядом с такими фигурами, как Ожеро и Мюрат, но далеко ниже, чем Даву или Массена. И я глубоко убежден что в историю этот мрачный человек войдет более всего как полководец, и что будущие слушатели военных академий (если такие будут в эпоху атомной энергии) будут изучать его кампании так же, как они изучали походы Густава Адольфа и Фридриха II.
   «Фюрер – говорит Геринг, – лично оказал глубокое влияние на перевооружение армии. Он обладал обширными военными познаниями. Его интерес был всегда направлен к морским силам и к артиллерии. Очень часто он сам определял количество и тип орудий, пулеметов и т.д., подлежавших изготовлению. Главным его делом была армия, авиацией он начал интересоваться с 1944 года. Вначале он не проявлял большого интереса к танкам, но он быстро оценил их значение и это благодаря ему германская армия завела тяжелые танки. Он настоял на них вопреки мнению Главного Штаба Армии, который их не хотел. Он построил все кампании в Польше и во Франции на использовании танковых дивизий».
   «Его манера командования была следующей: он давал общие директивы получал соображения отдельных главнокомандующих, согласовывал их и составлял один общий план, который он комментировал перед главными начальниками. Он советовался и собирал мнения, но я должен признать, что все главные стратегические идеи принадлежали лично ему. Он обладал большим дарованием в области стратегии».
   То же самое подтверждает и Кайтель:
   «Фюрер, – говорит он, – не получил никакого военного образования, но у него была гениальная интуиция. Он создал сам себя, он в одиночестве изучал тактику и стратегию. Мы, генералы, чувствовали себя перед ним не как учителя, но как ученики».
   «Все офицеры, знавшие его, могут подтвердить, что он был настолько осведомлен об организации, вооружении, снабжении и командовании всех армий и. – что еще более изумительно – всех флотов, что было абсолютно невозможно поймать его на ошибке, хотя бы в одном пункте. В течении тех лет, что я провел подле него в его ставке, я мог констатировать, что он посвящал свои ночи изучению таких военных авторитетов, как Клаузевиц, Мольтке, Шлиффен. Там черпал он те познания и идеи, которые повергали нас в остолбенение».
   Единственным диссонансом является показание Браухича. «Гитлер, – говорит он, – считал себя великим военным гением, но он ошибался». Но Браухич лично вынес так много грубости и несправедливости от Гитлера, что его суждение является, быть может, не вполне объективным. Наоборот, Иодль, начальник Главного Штаба, хорошо знакомый с военной историей, признает, что он был восхищен гениальной простотой и смелостью стратегических идей Гитлера.
   Мы стоим перед фактом необыкновенной природной одаренности, исключительного призвания. Оно вполне отвечает характеру личности. Этот человек, который с того момента, когда он осознал самого себя, жил только для власти, для господства, естественно искал в военном деле выхода для своих инстинктов и средства для осуществления своих целей. Первым его чтением была история франко-прусской войны 1870 года, – старая связка иллюстрированных выпусков, которую он нашел в шкафу отцовского дома. Он зачитывался ею до потери сознания. Он говорил сам о себе: «Я всегда был солдатом. Мою карьеру можно понять только с этой точки зрения». И дальше: «Самым тяжелым решением в моей жизни было то, которое я принял в 1919 году, – это бросить армию и стать политиком».
   Само по себе, это заявление, сделанное перед собранием генералов 22 августа 1939 года и значащееся в материалах Нюрнберга как 798 Р.S. – звучит по меньшей мере странно. Гитлер попал в армию в 1914 году, как и десятки миллионов других людей, и в грандиозном вихре событий он был ничтожной букашкой, жизнь которой зависела от полета пули или снаряда. Он был некоторое время в службе связи при штабе пехотного полка, и странно, что ни один из офицеров, с которыми ему приходилось встречаться, не заметил в нем качеств, достаточных для его повышения. В 1919 году, когда демобилизация выкинула его на мостовую, его взял к себе Райхсвер. Он сделался офицером-пропагандистом, – двусмысленная и даже сомнительная профессия, – полуразведчик, полусолдат. Она однако давала ему возможность сносно питаться и занимать фельдфебельское помещение в казармах 4-го пехотного полка в Мюнхене. Таким образом ему не приходилось принимать решения покинуть армию, так как он к ней никогда не принадлежал. Впрочем, его заявление, что он всегда был солдатом, не лишено основания. Доказательством является то, что он непрерывно изучал военные науки, необходимые не только солдату, но и военачальнику.
   Его технические познания (в деле вооружения, организации, автомобильном деле и т.д.) объясняются его изумительной способностью усвоения. Стратегию он усвоил, – как свидетельствует Кайтель, – изучая Шлиффена, Мольтке, Клаузевица и историю походов, в особенности Фридриха Великого.
   Это заслуживает внимания. Великая война всегда проста, она постигается не из ученых исследований Генеральных Штабов, но лишь знакомством с великими вождями всех времен. Гитлер является примером этому. Через головы генералов-рутинеров, не оправившихся от своего поражения 1918 года, этот дилетант обновил военное искусство. Он один из первых оценил огромные преимущества танков – этих подвижных крепостей, и авиаций – этой летающей артиллерии. Он снова нашел маневренные принципы, которые были утеряны Генеральными Штабами. На немногих простых, но верных принципах он построил серию кампаний, которые войдут в военную историю как классические: Польша, Норвегия, Франция, Балканы.
   Потом, как бы обезумев, он утерял чувство меры возможного. Он даже потерял точное представление о характере той военной силы, которую он сам создал. Он был захвачен и раздавлен теми великими событиями, теми мировыми силами, которые он сам разбудил, вызвал к жизни и сплотил против себя. В течении своих войн он совершил огромные ошибки, которые все объясняются тем, что люди, подобные ему, неспособны примириться с неуспехом, чтобы этой ценой избежать катастрофы. Гитлер не первый пример этого положения. Таким же точно был до него Наполеон.
   Военное дарование Гитлера является необходимым элементом для понимания событий. Гитлер не мог избегнуть войны, так как он носил в себе роковой дар войны. Только в ней одной он искал и мог найти осуществление, разрешение и успокоение своего я. Он чувствовал себя рожденным для командования армиями. «Я не для того создал наш военный аппарат, – говорил он (документ 1915 Р.S.), – чтобы оставить его без употребления». Он принадлежал к трагической, но вероятно неизбежной породе мировых палачей. Ему расточают проклятия. Быть может достаточно сказать, что он был великим полководцем – этим сказано все.
   Как он рассматривал сам себя?
   Среди материалов Нюрнбергского процесса находятся протоколы двух совещаний Гитлера с его главными военачальниками, один от 22 апреля 1939 года (документ 798 Р.S.), другой от 23 ноября того же года (документ 789 Р.S.).
   В этих двух совещаниях Гитлер раскрыл себя.
   «В сущности, – говорит он 22 апреля, – все покоится на мне; все зависит от моего существования. Вероятно никто и никогда не будет в такой степени, как я, пользоваться доверием германского народа. Вероятно никогда в будущем не будет человека, располагающего такой властью, как я. Вот почему мое существование является политическим фактором наибольшего значения. Но я могу быть устранен в каждый момент каким-нибудь сумасшедшим или идиотом».
   Второе совещание было выговором, вернее «разносом». Гитлер не мог сдержать своего раздражения и гнева против тех, кто недостаточно доверял ему. Здесь он вынужден был подробнее говорить о самом себе.
   «Цель этой конференции, – начал он, – дать вам понятие о моем мире идей и высказать вам мои желания. Когда в 1919 году я начал мою политическую работу, моя твердая вера в конечный успех была основана на внимательном наблюдении событий и изучении их последовательности. Поэтому я никогда не терял веры, несмотря на ряд неудач, выпавших на мою долю. Провидению принадлежало последнее слово, и оно привело меня к успеху. Помимо всего, я имел ясное представление о развертывании исторических событий и достаточно воли для принятия суровых решений. Меня никогда не покидала уверенность в достижении мною цели.
   Когда в 1933 году я пришел к власти, передо мной раскрывался период трудной борьбы. Мне предстояло все реорганизовать, начиная с народных масс и продолжая армией. Одновременно я предпринял освобождение Германии от ее цепей. Я вышел из Лиги Наций и отверг конференцию по разоружению. Это было не легкое решение. Число тех, кто предсказывал, что это повлечет за собою новую оккупацию Рейнской области французами, – было велико, а число тех, что верило в меня – ничтожно.
   Затем пришло решение о восстановлении военной мощи Германии.
   Снова было много пророчеств о катастрофе и мало верующих. Тем не менее я сохранил и вооружил Рейнскую область, что в условиях того Бремени считалось невозможным».
   Перечень достижений продолжается, и заключение повторяется как магическое заклинание: «Я хотел, мне не верили, но я был прав». Главной претензией Гитлера была непогрешимость.
   Он продолжал:
   «Среди благоприятных факторов настоящего положения я должен упомянуть собственную особу и квалифицировать ее при всей скромности так: я – незаменим. Ни военный, ни штатский не могут меня заменить. Я знаю свои способности и свою силу воли. Я не кончу войны, пока не сокрушу противника. Я не принимаю компромиссов. Я буду наносить удары и не капитулирую. Судьба Райха зависит от меня и только от меня».
   Эти последние слова как нельзя лучше обрисовывают Гитлера. В его мрачном мозгу, полном страшных абстракций, рождались картины фатальной борьбы между великими силами и великими страстями, оспаривающими власть над миром. И он считал одного себя способным провести Германию через испытания, которые ее ожидали.
   «Фюрер, – говорит Геринг, – часто говорил о неизбежной войне между национал-социализмом и большевизмом. Иногда он допускал, что этот конфликт может быть отложен еще на годы и признавал, что он мог бы за этот промежуток времени получить существенные выгоды для Германии мирным путем. Но чаще он говорил иное: „Нужно, чтобы эта война разразилась еще при моей жизни“.
   Гитлер был суеверен: «Хотя он это и отрицал, – говорит Кайтель, – однако все замечали, что он верит старой немецкой поговорке: „Что предпримешь в пятницу – не продержится и недели“. Еще больше верил он своему гороскопу. Звезды и линии руки в полном согласии предвещали ему блестящую удачу, головокружительный взлет, но карьера его преждевременно обрывалась. Из этого он заключил, что, умрет молодым и это не давало ему покоя.
   Пророки обычно должны платить за свои пророчества. Профессия предсказателей была Гитлером запрещена в Германии и пророки, которые упорствовали в своем ремесле, отправлялись в концлагеря. Но эти строгости не могли рассеять в уме Гитлера впечатление, произведенное на него его гороскопом. Он был уверен, что время, отпущенное ему судьбой для выполнения его гигантских задач, было очень ограничено.
   Кроме того, недостаточно, чтобы война разразилась при его жизни, надо, чтобы она пришла раньше, чем он состарится.
   Он достиг власти в 44 года. Внутренняя реорганизация Германии поглотила добрых шесть лет из того короткого срока, который был

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

    Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru