Главная

Биография

Приказы
директивы

Речи

Переписка

Статьи Воспоминания

Книги

Личная жизнь

Фотографии
плакаты

Рефераты

Смешно о не смешном




Раздел про
Сталина

раздел про Сталина

Черный орден СС. История охранных отрядов - Хайнц Хене

- 36 -

В верхнесилезском (самом крупном) концлагере Аушвиц (Освенцим) его начальником, гауптштурмфюрером СС Карлом Фритчем, был применен новый газ – синильная кислота («Циклон Б»), производившийся фирмой «Дегеш» в качестве средства для уничтожения сельскохозяйственных вредителей. Он намного превосходил газ, применявшийся Виртом: смерть жертв наступала всего через несколько минут. Из баллонов газ выпускали охранники, надевавшие для своей защиты противогазы.
   Поскольку Вирт возражал против применения «Циклона», в лагерь Бельцек была направлена комиссия в составе оберштурмфюрера СС Курта Герштайна и заместителя Айхмана Рольфа Гюнтера для сравнения эффективности обоих методов. Вот что докладывал Герштайн о событиях того августовского дня: «К платформе подошел поезд. 200 украинцев из состава вспомогательной полиции открыли двери товарных вагонов и кнутами стали выгонять из них людей. Из громкоговорителя послышались команды: „Полностью раздеться, снять протезы, очки и тому подобное“. Девушки и женщины были направлены к парикмахерам, которые стригли их наголо, запихивая волосы в мешки из-под картофеля. Затем всех построили в колонну и отправили нагишом по аллее. Большинство заключенных входили в камеры смерти молча. Лишь одна еврейка лет сорока стала проклинать убийц, но, получив 5-6 ударов кнутом по лицу, исчезла вместе с другими в газовой камере. Камеры наполнялись так, что люди едва могли пошевелиться [таков был приказ Вирта]… Наконец, я понял, почему все сооружение получило название „учреждение Хеккенхольта“. Хеккенхольт, человечек небольшого роста, обслуживал дизельный двигатель и принимал участие в строительстве газовых камер. С помощью выхлопных газов двигателя и должны были умерщвляться люди».
   Однако двигатель не заводился. Герштайн достал секундомер и засек время. Но продолжим его рассказ:
   «Появился Вирт. Ему было очень неприятно, что сбой произошел как раз в моем присутствии. Естественно, я все замечал. Секундомер показывает, что прошло уже пятьдесят минут. А двигатель все не заводится. Люди в газовых камерах стали плакать и кричать… Вирт кнутом отстегал украинца, помогавшего унтерштурмфюреру Хеккенхольту. Через 2 часа и 49 минут двигатель наконец завелся… Прошло еще 25 минут. Многие в камерах были уже мертвы, что мы наблюдали в небольшой смотровой глазок при включении на короткое время электрического света. Через 28 минут несколько человек оставались еще живы. И только через 32 минуты все полностью умерли. Рабочая команда открывает двери с задней стороны. Мертвецы продолжают стоять подобно базальтовым фигурам: в камерах было невозможно не только упасть, но и нагнуться».
   Лидирующее положение Вирта было поколеблено. «Циклон» стал вводиться и в других лагерях. В своей биографии комендант Аушвица Рудольф Хёс писал: «Должен признаться откровенно, что ликвидация евреев с помощью газа действовала на меня успокаивающе. Мне было жутко видеть горы расстрелянных, в числе которых находились женщины и дети. Газ освободил нас от этих потоков крови…»
   Таким образом, можно было начинать массовое уничтожение польских евреев. И Гиммлер подал сигнал. Шесть лагерей уничтожения стали принимать евреев из различных гетто.
   «Приказываю, – писал Гиммлер высшему руководителю СС и полиции Востока обергруппенфюреру СС Фридриху Вильгельму Крюгеру в Краков 19 июля 1942 года, – закончить переселение всех евреев в генерал-губернаторстве до 31 декабря 1942 года».
   Еврейские гетто стали пустеть одно за другим. Но тут вмешался вермахт.
   Дислоцировавшиеся в Польше военные выступили в защиту евреев, обосновывая свой протест тем, что широкомасштабное их уничтожение лишает вермахт рабочей силы, без которой остановятся все военные заводы на Востоке. В их числе были командующий военным округом в генерал-губернаторстве генерал барон Курт фон Гинант и начальник вооружений полковник Фретер.
   Сотрудник Фретера капитан Фридрих Вильгельм Хасслер спросил того, соответствуют ли истине слухи о готовящемся массовом уничтожении евреев? Получив положительный ответ, он добавил: «То, что здесь происходит, – с юридической точки зрения преступление и представляется мне, как христианину, грехом, за что придется отвечать».
   Фретчер ответил: «У вас есть три альтернативы. Вы можете высказать свое мнение открыто, учтя, что это, возможно, будет стоить вам жизни. Вы можете сказаться больным, но можете и остаться, чтобы попытаться помочь евреям».
   Капитан остался.
   Крюгер, понявший намерение военных, сделал, как казалось, им шаг навстречу. Он договорился с инспекцией по вопросам вооружений, что она может сохранить необходимую рабочую силу из числа евреев, но при условии, что они будут переведены на казарменное положение под присмотром команд эсэсовцев. Тем самым он намеревался шаг за шагом лишить военных возможности предъявлять свои претензии.
   Но даже эти незначительные уступки показались фанатику Гиммлеру неприемлемыми. Он не только сделал выговор Крюгеру, но и обратился в верховное главнокомандование вермахта с требованием отозвать неудобных для него военных из генерал-губернаторства.
   Генерал-фельдмаршал Кейтель не только не поддержал своих генералов и офицеров, но и приказал заменить рабочих-евреев поляками. Тогда генерал Гинант направил докладную записку в Берлин, в которой на основе статистических данных доказывал, что "немедленное отстранение евреев от работы приведет к значительному снижению военного потенциала рейха и нарушению снабжения фронта, а также войск в генерал-губернаторстве. Он просил «отложить переселение евреев, занятых на производстве, до окончания выполнения важных военных заказов».
   Волей-неволей Кейтель был вынужден направить эту докладную записку Гиммлеру, но тот с яростью отреагировал «на саботаж военных». 2 октября 1942 года он дал Кейтелю ответ: «Вопреки всем тем, кто полагает, что, прикрываясь интересами военной промышленности, а на самом деле отстаивая евреев и их делишки, они могут мне воспрепятствовать, я дал указание продолжать выполнение задания».
   Кейтель отдал распоряжение приструнить бунтарей. И генерала Гинанта сместили со своего поста.
   10 октября из штаба верховного главнокомандования вермахта в Польшу была направлена дополнительная директива, в которой вновь было сказано о «необходимости замены евреев, привлеченных к вспомогательным мероприятиям и занятых на военном производстве, рабочими других национальностей».
   Таким образом, вермахт капитулировал. Историк Ханс фон Кранхальз отмечал в связи с этим, что «и последние евреи в генерал-губернаторстве попали в лапы СС». Руки у карателей снова стали свободными. Неделя за неделей, день за днем, час за часом эсэсовцы со своими помощниками гнали евреев в газовые камеры, избивали их, издевались и насильничали.
   Список варварских деяний немцев постоянно пополнялся. Цифры умерщвленных на фабриках смерти не укладываются в человеческом сознании: в Кульмхофе погибло 152 000 евреев, в Бельцеке – 600 000, в Собиборе – 250 000, в Треблинке – 700 000, в Майданеке 200 000 и в Аушвице – более одного миллиона человек.
   Садисты в эсэсовской форме были способны на все: собиборский палач Гомерски разбивал головы заболевших евреев кувшином с водой. Находились «весельчаки», убивавшие маленьких детей ударом головой о стенку барака…
   Заключенный Макс Казнер, грузивший трупы в Аушвице и чудом оставшийся в живых, рассказывал: «Я был направлен в подвал одного из бункеров, на полу которого лежали до 70 трупов женщин, еще не утративших своей красоты и после смерти. У многих были отрезаны груди, а из бедер вырезаны большие куски плоти. Пол там был с наклоном, тем не менее мы ходили по щиколотку в крови, так как сток был засорен».
   Охрана ежедневно развлекалась, стреляя в детей. А обершарфюрер Освальд Кадук в Аушвице любил по вечерам загонять заключенных в душевую и заставлял их прыгать нагишом через палку, поднятую на 50 сантиметров от пола. Те, кто не могли перепрыгнуть, отходили на левую сторону и направлялись в газовые камеры. Остальных он избивал этой же палкой. Другим его коронным номером было проведение проверок на вшивость. Если у кого-либо обнаруживалась хотя бы одна вошь, он должен был ползать на четвереньках с железной штангой на шее, пока не падал замертво.
   Комендант Треблинки Курт Франц веселился, натравляя свою собаку на заключенных, которых его Бари рвала на куски. Франц, кроме того, приказал соорудить специальное помещение для казни, замаскированное под лазарет, к которому примыкала яма для трупов, размерами восемь на четыре метра. В яме постоянно горел огонь. Трижды в день комендант проводил построения, на которых отбирал каждый раз по десять человек, которых затем ликвидировал лично. Эти группки он кнутом гнал в лазарет, где расстреливал. Как рассказывал бывший заключенный Якубович, Франц действовал чуть ли не автоматически: пристрелил одного и сталкивал труп в яму, затем брался за другого.
   В сатанинстве ему не уступал обершарфюрер СС Вильгельм Богер, начальник политического отдела лагеря Аушвиц. Для своих развлечений он придумал довольно простое приспособление. О том, что там происходило, после войны рассказал обершарфюрер СС Перри Брод: «На расстоянии одного метра друг от друга стояли два стола. Жертва садилась между ними на пол и обхватывала руками поджатые колени. Руки закреплялись наручниками, затем между локтями и коленями вставлялась железная штанга, концы которой закреплялись на столах. Таким образом, заключенный беспомощно повисал головой вниз. После этого Богер начинал наносить удары плетью по ягодицам и голым пяткам. Удары были настолько сильными, что истязаемый делал иногда полные обороты. Каждый раз, когда зад заключенного оказывался в определенном положении, следовал очередной удар. Если жертва начинала кричать слишком громко, ей надевали противогаз… Минут через пятнадцать конвульсии истязаемого прекращались, штаны его были насквозь пропитаны кровью, которая капала на пол. Жертва теряла сознание, и голова беспомощно свисала вниз. Тогда обершарфюрер СС с ухмылкой доставал из кармана бутылочку с сильно пахнувшей жидкостью и подносил ее к носу жертвы. Через несколько минут истязаемый приходил в сознание…»
   Подобные злодеяния подтверждали тезис о том, что садизм – это ключ к пониманию феномена массового уничтожения людей. Эсэсовцы представлялись как существа, потерявшие человеческий облик, как орда извергов, которая стремилась все сломать и уничтожить.
   Однако не все так считали, хотя это отнюдь не снимает с них вины за участие в преступлениях. Вот что говорит бывшая заключенная Аушвица доктор Элла Лингенс-Райнер: «По сути дела, садистов между эсэсовцами было не так уж и много – процентов пять-десять являлись закоренелыми преступниками в чисто клиническом смысле. Большинство же были нормальными людьми. И они хорошо понимали, что такое хорошо и что такое плохо. Знали все, что происходило».
   Немецко-американский социолог Ханна Арендт еще в 1944 году высказывала мнение, «что организация и осуществление массового уничтожения людей не были рассчитаны на фанатиков, маньяков или садистов, а на людей типа Генриха Гиммлера». Садисты и озверевшие типы, обслуживавшие аппарат массового уничтожения, не типичны для сути самого этого явления, хотя преступления подобного рода всегда привлекали к себе извращенные натуры. Взять хотя бы дурман гильотин периода французской революции или чистки, проводившиеся советским ГПУ.
   Чудовищность истребления евреев заключалась в том, что тысячи отцов семейств, осуществлявших массовые убийства, считали себя законопослушными, обычными гражданами, поскольку действовали не из личных побуждений. Садизм был лишь одним из аспектов массовых убийств и даже, в общем-то, не поддерживаемым руководством СС. Гиммлером владела идефикс, что массовое истребление людей должно осуществляться «чисто» и по деловому, а эсэсовцам следовало оставаться «приличными» гражданами, так как это было мероприятие, проводившееся по приказу государства. Штурмбанфюреру СС Франку Гришу он указывал: «Эсэсовский руководитель должен уметь быть жестким, но не слишком. Если вы заметите, что кто-нибудь из ваших подчиненных выходит за рамки своих обязанностей или у него начинают стираться границы дозволенного, вы должны немедленно вмешаться! Тот, кто начнет себя одурманивать или забываться в обращении с врагом, попавшим ему в руки, тот – не настоящий эсэсовец».
   В августе 1935 года в одном из своих приказов он требовал, чтобы эсэсовцы не допускали никаких выпадов в отношении отдельных евреев. Охрана концлагерей в то время была обязана подписывать каждые три месяца обязательства не издеваться над заключенными.
   Осенью 1942 года председатель эсэсовского верховного суда задал Гиммлеру вопрос, как следует расценивать самовольный, без отданного на то приказа расстрел евреев? Тот ответил ему по пунктам:
   «1. По политическим мотивам и в случае, если это было связано с наведением должного порядка, совершивший такое действие наказанию не подлежит. 2. Если же это происходит из корыстных целей, а также по садистским или сексуальным мотивам, то необходимо проведение судебного расследования».
   В действительности отмечались случаи, когда отдельные садисты подвергались наказанию. В июне 1943 года некий унтерштурмфюрер СС был приговорен к смертной казни за неоднократные случаи варварского обращения с евреями. В приговоре суда было сказано: «Он проявил жестокость, недостойную немца и офицера СС. Такие перегибы и крайности не могут быть объяснены, как это пытался сделать обвиняемый, местью за то зло, которое причинили евреи немецкому народу…»
   Когда садизм был связан с коррупцией, Гиммлер учинял судебное преследование, так как рассматривал и то и другое в качестве раковых метастаз, угрожавших здоровому организму СС. Садизм подрывал дисциплину, коррупция разрушала идеологию. Эсэсовский судья Конрад Морген по указанию Гиммлера проводил несколько раз чистки среди ликвидаторов, усматривая рейхсфюрера СС в качестве своего рода доктора Джекиля136136]. Защищая порою мещанскую мораль, он тут же превращался в фанатичного исполнителя распоряжений фюрера. Приказав завести судебные дела на нескольких садистов и убийц евреев, он как бы не замечал того, что творилось в лагерях смерти, где ежедневно уничтожались десятки тысяч людей.
   Конрад Морген, сын железнодорожного служащего, 1910 года рождения, уроженец Франкфурта-на-Майне, был отстранен от юридической практики за то, что попытался опротестовать решение своего начальника. Попав в состав краковского полицейского суда в качестве лица, временно допущенного к исполнению обязанностей судьи, он поспорил с Крюгером и был переведен в дивизию СС «Викинг». В 1943 году Морген оказался в управлении уголовной полиции в Берлине. Как раз в это время из Касселя туда поступило сообщение тамошнего полицейского суда о коррупционном деле, связанном с концлагерем Бухенвальд.
   Молодой криминалсекретарь Эмиль Холтшмидт обратил внимание на веймарского партийного деятеля Борншайна, торговца продовольствием, который проворачивал вместе с комендантом концлагеря Бухенвальд Карлом Кохом значительные спекулятивные сделки. Когда Холтшмидт стал к нему присматриваться, Борншайн срочно вступил в войска СС и был направлен в комендатуру Бухенвальда. Продолжать расследование в самом концлагере Холтшмидт уже не мог, так как лагеря подчинялись непосредственно начальнику главного административно-хозяйственного управления штаба СС обергруппенфюреру СС Освальду Полю.
   Тогда кассельский полицейский суд обратился за помощью в имперское управление уголовной полиции. Конрад Морген, имевший звание оберштурмфюрера войск СС, получил задание выехать в Веймар. Остановившись в гостинице «Элефант», он приступил к расследованию. За довольно короткий срок ему удалось разобраться с тайными махинациями Борншайна. Затем он проверил счета Коха в веймарских банках и взял под контроль его переписку с женой Ильзой, оставшейся в Бухенвальде. Кох к тому времени стал комендантом Майданека. Чем дальше вникал Морган в это дело, тем отчетливее вырисовывалась коррупционная сеть, нити которой шли в другие концлагеря.
   Моргену удалось, в частности, установить, что Кох не только вымогал деньги и ценности у богатых евреев, но и ликвидировал нежелательных свидетелей среди заключенных. Все было, как говорится, ясно. Однако когда он представил своему шефу Нёбе результаты расследования, тот не захотел брать на себя ответственность. Тогда Морген направился к шефу гестапо Мюллеру, но и группенфюрер СС отфутболил его дальше – к Гиммлеру.
   Морген выехал на полевой командный пункт рейхсфюрера СС, но там его не застал. Доложив обо всем одному из представителей штаба СС, Морген вернулся восвояси, договорившись, что тот отправит ему телеграмму безобидного содержания, если Гиммлер даст свое согласие разобраться с этим делом. Через несколько дней такая телеграмма пришла.
   Выяснить, что побудило Гиммлера дать ход делу клики Коха, не удалось. Сказалось ли его постоянное недоверие к обергруппенфюреру СС Полю и его окружению или же он недооценил цепную реакцию, которую вызовет разбор дела, но факт остается фактом: мещанин Гиммлер, хотя и в течение непродолжительного времени, почувствовал удовлетворение возможностью слегка почистить свои знамена.
   Конрад Морген в свою очередь воспользовался представившимся шансом. Вызвав Коха в Бухенвальд, он учинил ему такой допрос, что тот не выдержал и во всем признался. Список обвинений, предъявляемых ему, стал еще длиннее: убийство заключенных Кремера и Пайкса, присвоение ценностей, дезорганизация работы лагеря. Установил Морген и его сообщников: смотрителя Зоммера, лагерного врача доктора Вальдемара Ховена, гауптшарфюрера Бланка и не в последнюю очередь «комендантшу» Ильзу Кох.
   По инициативе Моргена кассельский полицейский суд был преобразован в суд «спецназначения», который имел право заниматься всеми вопросами в эсэсовских и полицейских подразделениях и учреждениях, включая концентрационные лагеря. К тому же Морген напал на след, ведший на Восток – в секретные лагеря смерти. И он обнаружил то, что знать ему было не положено: умерщвление миллионов людей.
   Увидев в Майданеке и Аушвице газовые камеры, Морген понял, что расследовал одиночные случаи убийства, тогда как число убитых исчислялось миллионами. И как же отреагировал он на свое открытие? Ныне Морген говорит, что и его захватила шизофрения рейхсфюрера СС. А тогда он поделил для себя все убийства на три категории: совершавшиеся официально в рамках окончательного решения еврейского вопроса – по приказу канцелярии фюрера, а следовательно самого Гитлера, против которых выступать не следовало; убийства также официального характера – по программе эвтаназии; несанкционированные убийства «самовольного характера». Поэтому он и занимался только случаями, относившимися к третьей группе.
   Почти во всех концентрационных лагерях была проведена проверка на предмет выявления «самовольства». Лагерный персонал был, однако, скор на расправу, так что заключенного Роте из концлагеря Ораниенбург, который информировал проверяющих обо всем происходившем в лагере, удалось спасти от виселицы в самый последний момент. Лагерное начальство намеревалось тем самым запугать заключенных и воспрепятствовать их контактам с комиссией. В другом концлагере загорелось помещение, в котором находилась документация комиссии, в Аушвице же в одном из подвалов исчез гауптшарфюрер СС Герхард Палитш, давший показания против коменданта лагеря Хёса.
   И все же Морген добился кое-каких успехов. Из 800 случаев коррупции и убийств 200 были доведены до судебного разбирательства. Его результат: Карл Кох – комендант Бухенвальда, осужден за неоднократные убийства и казнен; Герман Флорштедт – комендант Майданека, осужден за убийства и казнен; Герман Хакман – начальник охраны люблинского лагеря, осужден за убийства и направлен в штрафную роту, Ханс Лоритц – комендант Ораниенбурга, получил взыскание, Адам Грюневальд – комендант Хертогенбоша, осужден за жестокое обращение с заключенными, направлен в штрафную роту, Карл Кюнстлер – комендант Флоссенбюрга, смещен за пьянство и аморальный образ жизни, Алекс Пиорковски – комендант Дахау, привлекался к суду, но наказания не понес, Максимилиан Грабнер – начальник политотдела Аушвица, привлекался к суду, но наказания не понес.
   Но чем больше следователи проникали в тайны мира концлагерей, тем сильнее нервничал Гиммлер. В середине апреля 1944 года он приказал Моргену прекратить расследования. Приказ был для него непростым. Он отражал трудности, с которыми столкнулся Гиммлер – апостол чистоты, с одной стороны, и массовый ликвидатор людей – с другой. Вождь СС приказал обергруппенфюреру СС Полю лично руководить казнью Коха и в то же время предложил подозреваемым добровольно признаться в совершенных преступлениях, с тем чтобы они могли рассчитывать на помилование
   Возвратившись в мир иллюзий, он в конце 1943 года на совещании группенфюреров СС заявил: «В целом мы можем сказать, что справились с этой тяжелейшей задачей [ликвидацией евреев], исходя из любви к своему народу. И мы не нанесли никакого вреда нашей сути, нашим душам и нашему характеру».
   Не случайно Гиммлер приказал Моргену прекратить расследования в тот момент, когда тот добрался до коменданта Аушвица Хёса. Рудольф Хёс представлял собой как раз тот тип идеального эсэсовца, к которому стремился Гиммлер. Робот, но и сентиментальный отец семейства, выросший в духе антисемитизма. Некий безликий механизм, работающий по-военному, с заводской точностью и ритмом и снимающий личную ответственность с каждого в отдельности.
   Историк Мартин Бросцат определяет массовое уничтожение людей как «дело тщеславных, стремившихся беспрекословно выполнять свой долг, веривших в авторитеты и щепетильных филистеров, воспитанных в духе рабского повиновения, лишенных способности наводить критику и фантазировать, принимавших с чистой совестью все на веру, легко поддававшихся уговорам и воспринимавших ликвидацию сотен тысяч людей в качестве службы своему народу и отечеству».
   Ханна Арендт отмечала, что аппарат уничтожения евреев обслуживал человек толпы – как она называла немецкого обывателя в связи с отсутствием подходящего социологического термина. В нем наиболее отчетливо прослеживается разделение общественной и частной морали, в связи с чем превалирование личного и неистребимое сознание собственной непогрешности позволяли ему не считать себя убийцей.
   Более того, гротескно развитое чувство буржуазной порядочности приводило обывателя к мысли, что он, по сути дела, находясь в самой гуще убийств, был лицом, глубоко переживавшим смерть других, «их возникновение и исчезновение», как лицемерно называл массовое убийство Хёс.
   «Нет ничего тяжелее, как идти этим путем, сохраняя хладнокровие и чувства сострадания», – утверждал он.
   Как сами каратели, так и технический персонал фабрик смерти прикрывались как броней демагогией о сочувствии, изображая из себя людей, попавших в трагические обстоятельства.
   «У меня не было никакой возможности уйти от этого, – писал Хёс впоследствии. – Я должен был продолжать процесс массового уничтожения, переживать за смерть других, смотреть на происходившее холодно, хотя внутри все кипело… Когда происходило нечто чрезвычайное, я не мог сразу идти домой к семье. Тогда я садился на коня, чтобы за диким галопом как-то забыться, избавиться от стоявших перед глазами тягостных картин, или же шел на конюшню, дабы хоть немного забыться со своими любимцами».
   Когда же в броне уверенности в собственной правоте появлялись дыры, то эти бюргеры впадали в плаксивую сентиментальность или же обращались к алкоголю. Даже такой бесчеловечный каратель и садист, как бригадефюрер СС Глобочник, подвыпив, признавался фабриканту Шультцу: «Сердцем и душой я уже давно отошел ото всего этого, однако погряз настолько, что мне не остается ничего другого, как победить или погибнуть вместе с Гитлером».

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58

    Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru