Главная

Биография

Приказы
директивы

Речи

Переписка

Статьи Воспоминания

Книги

Личная жизнь

Фотографии
плакаты

Рефераты

Смешно о не смешном





Раздел про
Сталина

раздел про Сталина

Катастрофа на Волге
 - 15 -
 
Уроки Корсунь-Шевченковского котла
   Неоднократно в особых случаях Национальный комитет и президиум Союза немецких офицеров посылали на фронт свои представительные делегации. Так, в начале февраля 1944 года генерал фон Зейдлиц в сопровождении генерал-майора д-ра Корфеса, майора Леверенца и капитана Хадермана выехал к Корсунь-Шевченковскому котлу, чтобы оказать поддержку группам под руководством полковника Штейдле и лейтенанта фон Кюгельгена, работавшим там по заданию Национального комитета. Семьдесят пять тысяч немецких солдат были окружены, и их ожидала верная смерть, если они своевременно не капитулируют. Генералы и офицеры бывшей 6-й армии со всей силой убеждения обратились к военачальникам и окруженным войскам, ситуация которых становилась все более похожей на ситуацию в Сталинграде.
   Между тем командование в котле захватил эсэсовский генерал Гилле. Он отдал безумный приказ о прорыве из окружения. Удалось прорваться лишь нескольким тысячам человек{127}. На поле боя осталось 55 тысяч немецких солдат и офицеров, 18 тысяч сдались в плен, причем большая часть тотчас же присоединилась к немецкому освободительному движению.
   Битва под Корсунь-Шевченковским имела важное значение для дальнейшей работы Национального комитета и Союза немецких офицеров. Оказалось, что военачальники вермахта все еще выполняют приказ Гитлера: «Мы никогда не капитулируем!» Мысливший более трезво командир корпуса Штеммерман был арестован генералом войск СС Гилле. Подтвердилось то, что Национальный комитет констатировал еще на своем 6-м заседании в январе 1944 года, а именно, что нельзя рассчитывать на отход немецких войск на границы рейха под руководством генералов. В последней фазе битвы в Корсунь-Шевченковском котле был впервые провозглашен лозунг: «Прекращение боевых действий и переход на сторону Национального комитета „Свободная Германия“!»
   Многочисленные показания пленных подтвердили, что о существовании Национального комитета и Союза немецких офицеров известно почти всему личному составу вермахта на Восточном фронте. Радиостанцию «Свободная Германия» слушали многие в тылу и на фронте. Всех особенно интересовали передачи, в которых сообщались имена попавших в советский плен военнослужащих вермахта и зачитывались приветы от них родным и знакомым. Было чрезвычайно важно, чтобы на фронте и в тылу узнали, что в Советском Союзе живут многие тысячи немецких пленных. Благодаря этому десятки тысяч солдат, сдавшись в плен, спасли свою жизнь, тогда как, не зная, что русские щадят пленных, и "оказавшись в безвыходном положении, они искали бы смерти.
 
Военные действия на немецкой земле
   Осенью 1944 года Восточная Пруссия стала полем боя. На западе фронт также проходил уже по немецкой территории. Это была, так сказать, предпоследняя минута перед тем, как война охватила всю немецкую землю. В это время, 8 декабря 1944 года, 50 военнопленных немецких генералов собрались в Озерках, в загородном доме под Москвой, тогдашней резиденции Паулюса. По поручению Национального комитета Вальтер Ульбрихт рассказал о военном положении. У меня было удобное место, и я мог хорошо видеть внимательных слушателей. Как меняется время, подумал я. Разве прусско-германскому генералу могло прийти в голову, что руководители коммунистов более точно предскажут будущий ход войны, чем весь германский генералитет, вместе взятый! Этот человек еще два года назад, во время Сталинградской битвы, предостерегал нас. Вражеская пропаганда, думали мы тогда. И как он оказался прав!
   Было обсуждено обращение к народу и вермахту, подготовленное группой генералов. Многие присутствовавшие заявили о своем согласии с текстом обращения, мотивировав это личным опытом и оценками. Были высказаны предложения о различных мелких изменениях. В итоге генерал фон Зейдлиц констатировал единодушное одобрение. Первым подписался генерал-фельдмаршал Паулюс. За ним последовали 49 остальных генералов. Сколько горя и несчастий избежал бы немецкий народ, если бы слова обращения подействовали в предпоследнюю минуту:
   "Немецкий народ! Подымайся на спасительный подвиг против Гитлера и Гиммлера, против их губительного режима!
   В единении – твоя сила! В твоих руках – и оружие для борьбы!
   Освободись сам от этого безответственного и преступного государственного руководства, толкающего Германию на верную гибель!
   Кончай войну, прежде чем совместное наступление объединенных сил противника уничтожит немецкую армию и то последнее, что еще осталось у нас на родине!
   Нет такого чуда, которое могло бы нам помочь. Немцы! Мужественной борьбой восстановите перед всем миром честь немецкого имени и сделайте первый шаг к лучшему будущему!"{128}
   В январе 1945 года наступление Красной Армии на Висле положило начало финалу Второй мировой войны. Через несколько месяцев закончилась битва за Берлин. Советская Армия водрузила знамя победы над рейхстагом. Верховное командование вермахта безоговорочно капитулировало 8 мая 1945 года перед Советским Союзом и его западными союзниками. Гитлер и его шеф пропаганды Геббельс покончили самоубийством.
   За несколько недель до этого пришла весть, которая тяжело потрясла меня и некоторых луневских товарищей: прекрасный город Дрезден с его неповторимыми памятниками архитектуры в ночь с 13 на 14 февраля 1945 года был обращен в пепел и руины; десятки тысяч людей всех профессий и всех возрастов были похоронены под развалинами. Печальная слава этого варварского уничтожения принадлежала американским и английским бомбардировщикам. Не было никакой военной необходимости превращать открытый крупный город на Эльбе в море огня. В военном отношении исход войны был предрешен. С востока к городу приближались советские вооруженные силы. Ни один советский самолет не сбросил ни одной бомбы на эту Флоренцию на Эльбе. Швейцарские газеты писали тогда, что англичане и американцы хотели помешать тому, чтобы Дрезден в целости попал в руки Красной Армии. В Луневе мы пришли к тому же мнению. Город на Эльбе был важным транспортным узлом. Очевидно, западные державы хотели затормозить быстрое продвижение Красной Армии к сердцу Германии. Террористический налет на Дрезден был еще одним звеном в цепи недружественных актов империалистических кругов Англии и Америки по отношению к советскому союзнику, важнейшим из которых явилась длительная оттяжка открытия второго фронта на Западе. Тогда еще были посеяны семена той политики западных держав по отношению к их социалистическому товарищу по оружию, которые в послевоенные годы принесли недобрые всходы холодной войны.
 
Какая Германия?
   По мере приближения войны к концу все больше значения и места занимал в наших дискуссиях вопрос: какой должна быть новая Германия? Основные принципы были перечислены еще в манифесте Национального комитета «Свободная Германия» от 13 июля 1943 года:
   "Наша цель – свободная Германия.
   Это означает:
   Сильную демократическую власть, которая не будет иметь ничего общего с бессилием веймарского режима, демократию, которая будет беспощадно в корне подавлять всякую попытку каких бы то ни было новых заговоров против прав свободного народа или против европейского мира.
   Полную отмену всех законов, основанных на национальной и расовой ненависти, всех унижающих наш народ порядков гитлеровского режима, отмену всех мероприятий гитлеровской власти, направленных против свободы и человеческого достоинства.
   Восстановление и расширение политических прав и социальных завоеваний трудящихся, свободы слова, печати, организаций, совести и вероисповеданий"{129}.
   Должны были быть отменены фашистские законы и восстановлены демократические свободы. Однако это не должно остаться только на бумаге. Веймарская республика, несмотря на в общем прогрессивную конституцию, показала, что демократия остается формальной, если она не подкрепляется действительно демократическими мероприятиями. Прежде всего следовало подвергнуть наказанию и ликвидировать силы, которые ввергли Германию в катастрофу. Манифест требовал беспощадного суда над военными преступниками, над главарями нацистской партии, их покровителями и активными помощниками. Одна из основных ошибок 1918 года – снисхождение по отношению к виновникам войны – не должна повториться.
   Однако что будет с миллионами простых членов НСДАП и примыкавших к ней организаций, тех попутчиков, которые из политической близорукости, хотя и без злого умысла, последовали за фальшивыми лозунгами Гитлера? В тогдашних дискуссиях именно коммунисты выступали в Национальном комитете за то, чтобы делалось резкое различие между преступниками и активными фашистами, с одной стороны, и массой простых нацистов – с другой. Наказать следует преступников и руководителей, а совращенных нужно перевоспитать. Манифест 1943 года предусматривал амнистию для всех сторонников Гитлера, которые на деле своевременно отрекутся от Гитлера и присоединятся к движению за свободную Германию.
 
Монополисты – поджигатели войны
   Итак, денацификация и демократизация были закреплены уже в манифесте Национального комитета как прочные основы новой Германии. Но как должна быть организована экономика? В результате дискуссий и самостоятельного изучения, а также докладов коммунистических политических деятелей мне стало ясно, что больше всего подстрекали к войне крупные концерны и банки. Хотя их представители презрительно морщили носы по поводу этого «плебея» Гитлера, но он все же был их человеком, так как шел навстречу их стремлению к получению новых источников сырья, заводов и дешевой рабочей силы. Поэтому они финансировали его и заверили в своей поддержке еще до его прихода к власти.
   Большинство промышленных монополий сделались крупными и мощными в результате гонки вооружений и войн. Ярким примером этого является история фирмы Крупп в Эссене.
   Ее основание относится к 1785 году, когда Фридрих Крупп, заплатив несколько тысяч талеров, стал хозяином металлургического завода «Гуте-Хоффнунгс-Хютте». В результате умелых спекуляций ему удалось – хотя и незначительно – увеличить свой капитал. Однако настоящая эра Круппов началась при его старшем сыне Альфреде, который после смерти отца унаследовал его фабрику с семью рабочими. Это произошло в конце 1826 года. В 1834 году число рабочих на эссенской фабрике возросло уже до пятидесяти. В 1844 году там было сто тридцать рабочих. В период с 1859 по 1861 год за шестьсот тысяч талеров был построен гигантский пятисотцентнеровый молот «Фриц». В течение последующих пятнадцати лет Крупп скупил ряд предприятий. Только за рудник «Ганновер» у Бохума в 1872 году он заплатил 1350 тысяч талеров. После грюндерского кризиса 1873 года у него работало уже более семнадцати тысяч рабочих. В 1919 году их было семьдесят девять тысяч, а в период Второй мировой войны – двести пятьдесят тысяч рабочих и служащих. В воспоминаниях Круппов этот чудовищный рост объясняется просто бережливостью, старательностью и дальновидностью предпринимателей. В действительности богатства фирмы были созданы менее чем за сто лет потом и трудом рабочих. Крупны зарабатывали на поставках для железных дорог и судоходства, но прежде всего на пушках и другой военной продукции. Еще в 1859 году прусское правительство решило заказать Круппу триста полевых шестифунтовых орудий (заряжавшихся с казенной части). За этим последовали бельгийские и русские заказы. В 1861 году был построен первый пушечный цех, в 1862 году – второй и третий. В 1866 году Пруссия заказала 1562 ствола для полевых орудий. В 1868 году впервые было заказано несколько десятков орудийных стволов для военно-морского флота. Затем последовали оснащение береговой артиллерии, броневые плиты для крупных военных кораблей и т. д. Начиная с середины прошлого столетия фирма Круппа из всех войн выходила с миллиардными прибылями. До какой беззастенчивости доходили ее сделки, показывает известное патентное соглашение, заключенное перед Первой мировой войной с английской военной фирмой «Виккерс – Армстронг», которое давало этой фирме право изготовлять чрезвычайно эффективный запал для гранат, изобретенный в Германии. После окончания войны Крупп через суд потребовал от английской фирмы плату за лицензии по этому патенту. Он высчитал, что англичане бросили в немецких солдат 123 миллиона ручных гранат с крупповскими запалами. В качестве возмещения английская фирма предоставила Круппам долю в своем заводе по производству вооружений в Мьересе, Испания. Густав Крупп фон Болен унд Гальбах и его сын Альфрид вместе с другими хозяевами концернов превозносились Гитлером как «патриоты великогерманского рейха» и получали награды. Раньше я не видел в этом ничего особенного. Почему бы не чествовать этих рурских промышленников? Ведь уже в течение пятого или шестого поколения они поставляли германской армии и германскому флоту хорошее и надежное оружие! Мне в голову не приходила мысль, что это оружие использовалось не в интересах народа, а в интересах численно небольшой группы семейств, жаждавших власти и прибылей. Правда, бессмысленная гибель 6-й армии в битве на Волге встряхнула меня. Однако лишь в советском плену многое стало мне ясным, и я пересмотрел свои взгляды. Здесь я узнал, что Круппы не только поставляли оружие для Вильгельма II и Гитлера, но и непосредственно участвовали в определении их политики. Их рука чувствовалась также, когда перед Первой мировой войной кайзеровская Германия, бряцая оружием, предпринимала в Китае, Марокко и в Турции свои вылазки, демонстрируя там силу. Крупп существенно содействовал приходу Гитлера к власти и подготовке Второй мировой войны.
 
Крупп и Вторая мировая война
   Коммунисты, руководители рабочего класса, открыли мне глаза на эти взаимосвязи. Особенно большое впечатление произвели на меня некоторые речи Карла Либкнехта в рейхстаге, на которые я наткнулся в библиотеке в Луневе. Своим выражением: «Велик милитаризм, и Крупп пророк его» – этот страстный враг милитаризма и войны коснулся той правды, которую намеренно скрывали могущественные военные промышленники. Он доказал, что крупповские директора систематически подкупали чиновников и офицеров кайзеровской Германии.
   В одной из газетных статей от 28 августа 1913 года Либкнехт характеризовал это положение следующими словами:
   «В общем, установлено прямо-таки общественно опасное окружение военной администрации жаждущим прибылей, беззастенчивым военным капиталом, которое особенно усиливается посредством далеко идущего личного союза. Сюда относится деморализующее действие перспективы получить пост в фирме-миллионере. Получить службу у Круппа является для офицеров и чиновников администрации блестящим Avancement (повышением в чине). Что может быть более понятным, чем старание завоевать расположение Круппа различными услугами? Этот источник коррупции относится к наиболее сильным и ядовитым. Оздоровление невозможно, если его не ликвидировать»{130}.
   Несколько забегая вперед, следует сразу же сказать, что Густав Крупп фон Болен унд Гальбах был в числе главных военных преступников, преданных суду Международного военного трибунала в Нюрнберге. При этом даже с американской стороны было представлено много обвинительных материалов, в том числе заявление из мартовского номера крупповского журнала за 1940 год. Из него следовало, что семья Круппов совместно с другими предпринимателями уже вскоре после окончания Первой мировой войны начала подготавливать новую. Густав Крупп заявил 1 марта 1940 года:
   «Я хотел и должен был сохранить свои предприятия, несмотря на оппозицию, как военные заводы для будущего, даже если это и приходилось делать в завуалированной форме. Я мог говорить только в очень узком и личном кругу об истинных причинах, заставивших меня предпринять переоборудование заводов в некоторых областях производства… Даже специальные уполномоченные союзников были обмануты… После того как Адольф Гитлер взял власть в свои руки, я с удовлетворением заявил фюреру, что Крупп готов после краткого подготовительного периода начать вооружение германского народа и что никакого перерыва в его деятельности этого рода не было»{131}.
   30 мая 1933 года Крупп фон Болен как председатель Ассоциации германской промышленности писал президенту имперского банка Шахту:
   «… Предлагается начать денежный сбор среди самых широких кругов германской промышленности, включая сельское хозяйство и банки; эти средства затем будут отданы в распоряжение фюрера и НСДАП как „фонд Гитлера“… Я согласился быть председателем правления…»
   Из средств основной крупповской компании Крупп пожертвовал в фонд нацистской партии 4 738 446 марок. В июне 1935 года он передал нацистской партии из своих личных денег 100 тысяч марок{132}.
   Согласно решению трибунала от 15 ноября 1945 года, процесс против Густава Круппа был отложен и должен был состояться позднее, «если физическое и умственное состояние обвиняемого это позволит»{133}. Оно этого не позволило. Однако на Нюрнбергском процессе против Круппа, проведенном в 1947-1948 годах, Альфрид Крупп фон Болен унд Гальбах, в такой же степени, как и его отец, непосредственно ответственный за преступления, в которых обвинялось крупповское предприятие, 31 июля 1948 года был приговорен как военный преступник к 12 годам тюремного заключения. Кроме того, было решено конфисковать его имущество.
   Однако уже через два с половиной года, 3 февраля 1951 года, он был выпущен на свободу по приказу американского верховного комиссара Макклоя. Большую часть своего состояния он получил обратно. То же самое произошло почти со всеми другими заговорщиками против мира.
 
В союзе с рабочим классом и под его водительством
   Однако вернемся в Лунево весны 1945 года. Во мне зрело сознание того, что свободная, лучшая Германия должна быть полностью обновленной Германией. Ни пушечные короли, ни гитлеровские генералы не выдержали испытания историей. Его выдержали Либкнехт, Тельман, Пик, Ульбрихт и их товарищи, твердо выступавшие против войны. Их класс, класс рабочих, который уже в течение многих десятилетий являлся крупнейшим производителем национального богатства, должен был стать также и классом, осуществляющим политическое руководство, господствующим в Германии. Только таким образом мир в Германии мог обрести прочную основу.
   В движении «Свободная Германия» мы узнали, что руководители рабочего класса искренне выступали за союз с крестьянством, интеллигенцией и другими трудящимися. Они открыто протянули руку для совместных национальных действий и нам, офицерам и генералам гитлеровской армии. Мое место могло быть только рядом с ними.
   Конечно, иногда возникали острые дискуссии. Не всегда та или другая сторона сразу находила правильное слово и правильное решение. Тогда искали, спорили, ставили существенное выше несущественного. Так рос фронт противников Гитлера и из него – фронт борьбы за новую, действительно миролюбивую и демократическую Германию.
   Потсдамские соглашения союзников подтвердили, так сказать, задним числом планы Национального комитета по созданию новой Германии: фашизм и милитаризм должны были быть искоренены, промышленные и финансовые монополии уничтожены, Германия преобразована в демократическое государство. Нелегко было сначала мне и моим товарищам признать германские восточные границы, определенные державами-победительницами. По этому поводу велись горячие споры. Однако, в конце концов, я знал предысторию и ход войны в Польше. Клещи, образованные Восточной Пруссией и Силезией, германский милитаризм использовал в двух войнах для нападения на Польшу. Более шести миллионов поляков было уничтожено и убито во Второй мировой войне. Как бы горько это ни было, Германия должна была отвечать за последствия военных преступлений Гитлера, его пособников и покровителей. Польша и Советский Союз обоснованно требовали гарантировать безопасность своих народов.
   Не все генералы и офицеры, за несколько недель до этого подписавшие обращение против Гитлера, признавали реальность немецкой вины в развязывании войны. В них глубоко укоренился дух превосходства. В последующий период некоторые откололись, отреклись от движения «Свободная Германия» и вернулись во фронт неисправимых. Немногим позже в Войкове меня встретили исполненные ненависти взгляды таких людей.
   Еще до окончания войны некоторые руководящие коммунисты во главе с Вальтером Ульбрихтом выехали для работы в Германию. В течение лета многие группы антифашистов, состоявшие из солдат и офицеров, вылетели в советскую зону оккупации, чтобы активно участвовать в строительстве новой Германии. Однако не все возвратились на родину так быстро. Поэтому некоторые члены Национального комитета позволили себе упрекать немецких эмигрантов и Советский Союз. Это несколько повлияло на общее настроение, но ничего не изменило в ходе событий.
   2 ноября 1945 года состоялось последнее пленарное заседание Национального комитета «Свободная Германия». Эрих Вейнерт сделал подробный отчет. Он особо остановился на работе комитета на фронте, а также на его вкладе в перевоспитание военнопленных, который был чрезвычайно ценным для демократизации широких слоев немецкого народа. Основная идея Национального комитета – антифашистский народный фронт, сказал он, продолжает жить в Германии в лице блока демократических партий. На родине блок взял в свои руки непосредственное руководство политическим, экономическим и социальным преобразованием страны. Таким образом, существование Национального комитета за пределами Германии стало излишним. В заключение Вейнерт внес предложение о роспуске Национального комитета «Свободная Германия». Генерал фон Зейдлиц внес аналогичное предложение о Союзе немецких офицеров. Оба предложения получили единогласное одобрение. Радиостанция и редакция газеты «Фрейес Дейчланд» также прекратили свою деятельность.
 
Паулюс как свидетель в Нюрнберге
   18 октября 1945 года в Берлине состоялось организационное заседание Международного военного трибунала для принятия обвинительного акта против главных военных преступников. У нас это явилось поводом для дискуссии. Я испытывал удовлетворение, что ближайшие пособники Гитлера – Геринг, Кейтель, Йодль, Редер, Дениц, Розенберг, Риббентроп и другие – ответят за преступления против мира и человечности, виновниками которых они являлись. «Правда» и «Известия» ежедневно публиковали целые полосы о ходе процесса, печатали сообщения, которые раскрыли так много гнусных подробностей, и я, как немец, иногда чувствовал себя совершенно подавленным. Так вот в чем я участвовал в течение ряда лет и прилагал все свои силы, чтобы поддержать насквозь антигуманные и преступные цели!
   Паулюс работал очень напряженно. Я предполагал, что это было связано с процессом, но все же был немало изумлен, услышав по радио, что он выступил в Нюрнберге как свидетель против военных преступников. В те часы, когда он, связанный приказом Гитлера, принимал решение об отчаянном сопротивлении в котле на Волге, он иногда с горечью отзывался о войне вообще. Но теперь, в своих показаниях в Нюрнберге, он нашел в себе силу недвусмысленно осудить войну. Он без обиняков вскрыл предысторию захватнической войны против Советского, которая систематически подготавливалась гитлеровской Германией еще с осени 1940 года. Вот некоторые отрывки из допроса, который вел главный советский обвинитель генерал Руденко:
   "ГЕНЕРАЛ РУДЕНКО: Как и при каких обстоятельствах было осуществлено вооруженное нападение на Советский Союз, подготовленное гитлеровским правительством и верховным командованием немецких войск?
   ПАУЛЮС: Нападение на Советский Союз состоялось, как я уже говорил, после длительных приготовлений и по строго обдуманному плану. Войска, которые должны были осуществить нападение, сначала были расставлены на соответствующем плацдарме. Только по особому распоряжению они были частично выведены на исходные позиции и затем одновременно выступили по всей линии фронта – от Румынии до Восточной Пруссии. Из этого следует исключить финский театр военных действий…
   Был организован очень сложный обманный маневр, который был осуществлен в Норвегии и с французского побережья. Эти операции должны были создать видимость операций, намечаемых против Англии, и тем самым отвлечь внимание России. Однако не только оперативные неожиданности были предусмотрены. Были также предусмотрены все возможности ввести в заблуждение противника. Это означало, что шли на то, что, запрещая производить явную разведку на границе, тем самым допускали возможные потери во имя достижения внезапности нападения. Но это означало также и то, что не существовало опасений, что противник внезапно попытается перейти границу.
   Все эти мероприятия говорят о том, что здесь речь идет о преступном нападении…
   ГЕНЕРАЛ РУДЕНКО: Кто из подсудимых являлся активным участником в развязывании агрессивной войны против Советского Союза?
   ПАУЛЮС: Из числа подсудимых, насколько я их здесь вижу, я хочу здесь назвать следующих важнейших советников Гитлера: Кейтеля, Йодля, Геринга – в качестве главного маршала и главнокомандующего военно-воздушными силами Германии и уполномоченного по вопросам вооружения…"{134}.
   Я слыхал, что Паулюс провел также несколько дней в Дрездене. Я охотно узнал бы лично от него, как выглядит этот город и другие немецкие города. Но пока я с ним не встречался, поскольку после возвращения в Советский Союз он проживал на новом месте. Зато в это время со мной произошел следующий случай. В марте или апреле 1946 года меня вызвали к коменданту нашего лагеря.
   – Как поживает ваша семья, полковник Адам? – спросил он, после того как я сел.
   Что должен означать этот вопрос, подумал я, он же знает, что я не имею известий из дому.
   – Откуда я могу знать, до сих пор я не получал писем, – ответил я не особенно приветливо.
   Улыбаясь, он взял какую-то папку и вынул из нее почтовую открытку.
   – Может быть, это вам?
   Я быстро схватил ее. Сердце грозило разорваться у меня в груди. Я узнал почерк моей жены. Потом я засмеялся. Открытка была адресована: «Полковнику Адаму, Сталинград».
   – Видите, какая находчивая у нас почта, – сказал комендант, – а теперь быстрее напишите домой ваш правильный адрес. Ваши жена и дочь, наверное, с нетерпением ожидают от вас каких-либо признаков жизни. Сердечно поздравляю вас с этой первой вестью.
   Он тут же дал мне почтовую карточку вне очереди. Я вышел с ней, сияя от радости. Теперь я знал, что жена и дочь остались живы!
 
В Войкове у стратегов, призывавших держаться до конца
   В середине мая 1946 года лагерь в Луневе был закрыт после того, как в предыдущие месяцы многие члены и сотрудники Национального комитета и Союза немецких офицеров выехали на родину или в другие лагеря. С группой, в которую входили также генералы фон Зейдлиц, фон Ленски и д-р Корфес, майоры Хоманн и фон Франкенберг, я прибыл в генеральский лагерь Войково. Начальник лагеря, госпитальный врач, политофицер и переводчик очень сердечно приветствовали меня как старого знакомого. Менее дружественным был прием со стороны военнопленных немецких генералов. Большинство из них я лично вообще не знал, многих имен никогда не слыхал. Но и бывшие генералы 6-й армии, с которыми я жил вместе более года – это было в 1943-1944 годах, – опасались разговаривать со мной. Единственным, кто встретил меня с искренней радостью, был мой старый друг генерал Вульц.
   Сначала меня поместили в комнате, где уже жили адмирал, два генерала и майор службы трудовой повинности. Эти господа с удовольствием выставили бы меня за дверь. Они впустили меня весьма неохотно. Их главное занятие состояло в игре в карты; основной темой их разговоров было «доброе старое время», они вспоминали свои офицерские звания и происшествия в казино. Они не испытывали большого интереса к богатой лагерной библиотеке, но зато непрерывно говорили о еде.
   Нелегко найти подходящие слова для описания духовного убожества побитых военачальников. Эгберт фон Франкенберг, который пережил этот период в Войкове вместе со мной, сделал в своей книге «Мое решение» удачную попытку представить некоторых из этих «героев» во всем их тупоумии, заносчивости и одновременно показать их общественно-политическую опасность. Я могу только сказать, что он употребил скорее слишком мягкие, чем слишком резкие краски.
   Через несколько дней после нашего прибытия освободилась комната, которую я смог занять совместно с фон Ленски, д-ром Корфесом, фон Франкенбергом, Хоманном и другими товарищами. Я был рад, что мне не приходилось больше выслушивать безмозглую болтовню и воспоминания моих прежних соседей по комнате. Примерно в это же время в лагере производились и другие перемещения. Солдаты роты обслуживания – немцы, румыны, итальянцы, венгры – перетаскивали мебель и матрацы. Были поставлены новые кровати и ночные тумбочки. Все указывало на то, что в лагере ожидалось пополнение. В один прекрасный день ворота лагеря открылись, и внутрь хлынули генералы, тяжело нагруженные чемоданами, одеялами и многими вещами, о существовании которых мы уже забыли. Это были главным образом генералы, взятые в плен в Прибалтике. Но были и другие, которые до этого времени размещались в Красногорске или Суздале. Многих из них я знал. Из наших окон мы наблюдали это шумное вторжение. Улица лагеря в одно мгновение оказалась переполненной. Новоприбывшие и «старики» обменивались приветственными возгласами. Затем постепенно поток схлынул. Новоприбывшие занимали назначенные им комнаты.
   Выйдя из дома, я встретил двух генералов, которых знал по военной школе в Дрездене. Неожиданно они сердечно пожали мне руку. Неужели эти господа сделали из своего опыта такие же выводы, что и я? Однако это предположение оказалось ошибкой. Просто они думали, что в генеральском лагере могут встретить только единомышленника. «Старики» быстро просветили их. Когда несколько часов спустя я заговорил с одним из этих генералов на улице лагеря, он отвернулся и прошел мимо. Теперь в лагере собралось около 170 немецких, 36 венгерских, 6 румынских и 3 итальянских генерала. Их предводителями были стратеги, призывавшие держаться до конца, – Ферм, Вутманн, Шпехт, Хакс и Маркс. Они тиранили каждого, кто отклонялся от продиктованной ими линии. Впрочем, в ряды живущих вчерашним днем перешло и большинство тех генералов, которые в декабре вместе с Паулюсом и Зейдлицем подписали обращение 50 генералов. Этих господ заставили «покаяться» перед своего рода судом чести, которым руководила самая реакционная группа. Они прибегли к обману и клевете, чтобы оправдать свой шаг, и утверждали, что поставили свою подпись в результате давления. После того как они отреклись от Союза немецких офицеров, их «с честью» снова приняли в сообщество генералов, верных Гитлеру. Все это было более чем недостойно. Эти люди были похожи на хамелеонов. Не удивительно, что солдаты роты обслуживания не скрывали своего презрения по отношению к этому сорту генералов. Все же были некоторые, обладавшие достаточной духовной независимостью и не позволившие командовать собой. К ним относился генерал д-р Альтрихтер. Он одинаково дружески приветствовал меня, не обращая внимания на злобные взгляды других. Он рассказал мне, что его сын, который был на несколько лет моложе моего Гейнца и учился в Дрездене в той же гимназии, погиб. Так же как и Паулюс, Альтрихтер был похож на ученого. Среди генералов он считался чудаком, потому что избегал их общества, ненавидел их поверхностные, пошлые разговоры и игру в карты. Обычно он одиноко сидел на отдаленной скамье красивого парка, читал или писал на религиозные темы. Злые языки утверждали, что он хочет основать новое религиозное общество. Поскольку духовно они не доросли до него, то старались принизить его в глазах других. Безусловно, генерал Альтрихтер отвергал их тупое сословное чванство и их военное упрямство, хотя и не сделался явным антифашистом.
   Мы поддерживали очень тесные отношения с румынскими генералами. Они приходили к нам в комнату, гуляли вместе с нами, всегда дружески нас приветствовали. Они ненавидели Гитлера и его клику, которые принесли и их народу так много страданий и горя. Мы часами беседовали на немецком или французском языке о будущих задачах обоих наших народов.
   Три итальянских генерала были отъявленными фашистами. Они тесно объединились с реакционной группой немецких генералов.
   Венгерские генералы вначале держались в стороне. Правда, они не стали на сторону фанатично упрямых немцев, но в остальном казалось, что они весьма равнодушно относятся к происходящему. Однако с течением времени мы заметили, что и во фронте венгерских генералов имелись трещины. Почти все они ненавидели гитлеровскую Германию, а некоторые, исходя из своего опыта, сделали, как и мы, выводы о необходимости преобразования своей родины.
   Такова была примерно картина, которая представилась мне в первые недели второго периода моей жизни в Войкове.
   Несмотря на общественное осуждение, которому нас, антифашистов, хотело подвергнуть большинство преданных Гитлеру паладинов, к нам присоединились два молодых генерала, Гизе и Нейманн. Они также переселились в нашу комнату.
 
«Штаб Ферча»
   Недели и месяцы, проведенные в Войкове с 1946 по 1947 год, не были для меня бесполезными. Я продолжал свою учебу во многих областях политики, науки и литературы, углублял свои знания русского языка и занимался своим хобби – математикой. Я внимательно читал немецкие газеты, поступавшие к нам довольно регулярно, хотя и с некоторым опозданием. Незадолго до моего отъезда из Лунева до нас дошла весть об объединении обеих немецких рабочих партий в Социалистическую единую партию Германии. Мои друзья и я считали это большим историческим событием, так как нам стало ясно, что нельзя создать полностью обновленную Германию без твердого руководства со стороны единой, целенаправленной рабочей партии. Мы были горды тем, что путь содружества всех демократических и готовых к строительству сил, начатый в движении «Свободная Германия», теперь нашел свое прямое продолжение на востоке Германии. Ежедневное соприкосновение со стратегами империализма и милитаризма в лагере Войково было хорошей школой для нашей последующей политической работы. Судорожные попытки этой клики сохранить свое единство, помешать отходу отдельных лиц показали одно из ее слабых мест. Известия из Германии, которые должны были побудить к критическому мышлению, отклонялись ею как не соответствующие действительности. Упрямое отрицание всего нового – такова была генеральная линия этих господ. Если кто-либо отклонялся от общей линии, его снова урезонивали угрозой суда чести.
   Дирижерами реакции были несколько бывших офицеров генерального штаба. Во главе их стоял генерал Ферч, начальник штаба группы армий «Курляндия». Он старался держаться в тени. Несмотря на это, мы на различных фактах убедились, что именно он являлся закулисным руководителем господ генералов. «С американцами против русских» – таков был его девиз. Иногда мы слышали об этом от того или иного генерала, который, правда, боязливо оглядывался, прежде, чем вступить с нами в короткий разговор. К «штабу Ферча» относились генералы Нигофф, комендант Бреслау, Вутманн, командующий немецкими войсками на острове Борнхольме, Геррман, молодой авиационный командир, Маркс, начальник штаба одной из армий в Прибалтике.
   Уже давно мы замечали, что группа генералов регулярно собиралась в определенном месте парка. Издали было видно, что они дискутируют и что-то пишут.
   Случаю было угодно, чтобы в один прекрасный день лейтенанты фон Эйнзидель и фон Путткамер, которые прибыли с нами из Лунева, стали свидетелями темпераментного разговора. Едва можно было поверить тому, что они нам рассказали: битые полководцы анализировали восточный поход на свой лад, делали выводы о структуре и вооружении германской армии после заключения мира, аккуратно записывали, что в будущем следует сделать «лучше».
   Несколько недель спустя, вероятно около двух часов ночи, меня разбудили громкие голоса. В комнате стоял советский офицер с двумя солдатами.
   – Проверка, – сказал он.
   В лагере началось оживление. И в здании напротив в окнах зажегся свет. С педантичной тщательностью были проверены вещи, постели, одежда. Ничто не ускользнуло от внимательных взглядов. Корзины с материалом, большей частью рукописями, письма, книги попали в комендатуру. Среди генералов началась настоящая канонада брани. Вскоре часть конфискованных вещей была возвращена. Подозрительный материал, в том числе оценка войны, составленная «полководцами», попал в руки советских властей. Говорили, что были обнаружены также черные списки с нашими именами. О том, что они означали, мне как-то прошипел генерал Нигофф, встретившись со мной в липовой аллее: «Вы, негодяи, будете первыми, кого мы повесим, вернувшись домой».
   Эх ты, болван, подумал я. Нигофф был не только закоренелым реакционером, но и низким негодяем, который изощрялся в таких похабных речах и грязных шутках, каких я никогда и ни от кого не слыхал. С грудью, увешанной высшими орденами, он гордо расхаживал по лагерю и громко трубил свои непристойности, чтобы все их слышали. Вероятно, он думал, что этим он всем импонирует. Однако в один прекрасный день у него и ему подобных на некоторое время перехватило дыхание. Это было в конце 1946 года, когда комендант лагеря на основании решения четырех держав-победительниц велел изъять все ордена и знаки различия. Пришел конец красно-золотым генеральским знакам различия, конец всей мишуре. Форменная одежда выглядела пятнистой и выцветшей. Вероятно, правдивость" выражения «одежда делает людей» никогда не проявлялась более явно, чем на примере этих ощипанных стратегов.
 
«Полковник Адам, в дорогу!»
   Летом солдаты роты обслуживания под руководством советского специалиста построили за зданием кухни маленький бревенчатый дом. Он состоял из трех помещений, которые можно было отапливать одной большой печью. Когда дом был готов, начальник лагеря сказал, что мы можем туда переселиться. Разумеется, мы сделали это очень охотно. Большую комнату заняли генерал фон Зейдлиц, художник – подполковник профессор Кайзер и я, меньшую – генералы фон Ленски и д-р Корфес. В прихожей жили двое военнопленных солдат, которые были выделены для нашего обслуживания. Этот дом стал центром нашей группы. Но она недолго имела прежний состав. Весной 1947 года фон Ленски был переведен к Паулюсу в Турмилино, под Москвой. На его место к нам прибыл генерал Бушенхаген, который до этого времени вместе с Винценцем Мюллером и генерал-майором медицинской службы профессором д-ром Шрейбером был у Паулюса. К досаде генеральской гвардии, Бушенхаген рассказал, как великодушно обращались с ним советские люди. Он много раз посещал Москву и знакомился с многочисленными достопримечательностями. Он с похвалой отзывался о музеях и картинных галереях, о прекрасном метро и о том подъеме, с которым советские люди взялись за преодоление тяжелых последствий войны.
   Несколько месяцев спустя, жарким июльским днем, я в одних спортивных брюках стоял у своего самодельного верстака за домом и мастерил деревянный чемодан. Вдруг ко мне подошел советский сержант.
   – Побыстрее к начальнику лагеря! – крикнул он, улыбаясь во все лицо.
   – Я должен сначала одеться, ведь я не могу явиться к коменданту в таком виде.
   – Но поскорее, товарищ полковник! Через несколько минут я стоял перед начальником лагеря.
   – Здравствуйте, товарищ полковник, – встретил он меня. – Мне поручено сообщить вам, что вы сегодня же покинете наш лагерь. Спокойно уложите вещи и попрощайтесь со своими товарищами. В 18 часов кухня выдаст вам ужин, а в 19 часов приходите сюда.
   – Можете ли вы сказать мне, куда я поеду? Начальник лагеря улыбнулся:
   – Этого я не могу вам сказать, но вы поедете в западном направлении. Желаю вам в будущем всего хорошего. Счастливого пути!
   Так быстро я еще никогда не пересекал лагеря. По дороге мне встретился генерал Вульц.
   – Я уезжаю! – крикнул я ему.
   – Куда? – спросил он.
   – На запад. Больше я ничего не знаю. В 19 часов отъезд в Иваново.
   Известие о моем отъезде быстро распространилось по всему лагерю. Даже генералы, которые обычно избегали нашего дома, проявили любопытство. Я быстро уложил свои вещи. Следовало попрощаться с товарищами, с которыми меня связывала крепкая дружба. Это было нелегко, но мы были уверены, что во всяком случае встретимся в Германии и там продолжим начатое здесь дело.
   В Иванове, куда я прибыл в сопровождении одного майора и переводчика Лебедева, мы сели в ночной поезд на Москву. Я долго еще смотрел через окно купе в ночную темноту и думал о Германии, о родине. В Мекленбурге, Бранденбурге, Саксонии-Ангальт, Тюрингии и Саксонии были размещены! части Красной Армии, на западе находились англичане, французы, американцы.
   Моя жена проживала в Гессене. Вместе с нашей дочерью она жила в доме родителей в Мюнценберге, близ Бад-Наугейма. Это была американская зона оккупации. Если бы меня теперь спросили: «Куда ты хочешь, где ты будешь работать в будущем?» – я ответил бы без колебаний: «Туда, где вырисовывается новая Германия, там я приложу все свои силы». Но согласятся ли жена и дочь последовать за мной?
 
Новая встреча с городом на Волге
   Поезд прибыл на Казанский вокзал. Мы были в Москве. Меня ожидал советский старший лейтенант. Сердечно попрощавшись со своими сопровождающими, я пошел с ним к автомашине, стоявшей перед вокзалом.
   – Куда мы едем?
   – Увидите, – ответил, улыбнувшись, старший лейтенант.
   Когда столица осталась позади, я понял, что это не была знакомая уже мне дорога в Красногорск. Может быть, в Турмилино? – гадал я, вспоминая рассказы генерала Бушенхагена. Тогда по правую сторону шоссе вскоре должен быть аэродром. Действительно, вот и он. Здесь стояли десятки самолетов.
   Прямо в лесу мы наткнулись на большой поселок. В тени деревьев и среди садов маленькие и большие деревянные дома в один или два этажа, имелись также каменные постройки – это был так называемый дачный поселок. Обычно дачи бывают заселены только летом. За высоким дощатым забором была наша цель – привлекательный загородный дом с застекленной верандой и террасой, выходящей в сад.
   В то время как меня приветствовал советский майор, из-за угла появился мой друг Арно фон Ленски. От него я узнал, что здесь ждали прибытия Паулюса, Мюллера и профессора д-ра Шрейбера, которых пока еще не было. Арно фон Ленски рассказал мне далее, что вместе с ним мне предстоит совершить длительное путешествие на юг – на Волгу.
   – Что мы там будем делать? Население не очень обрадуется приезду офицеров 6-й армии.
   Ленски вынул книгу под названием «Сталинградская битва».
   – Это сценарий советского автора Вирты. Режиссер хочет, чтобы немецкая сторона в фильме была изображена в правильном, неискаженном виде. Я уже просмотрел его. Завтра мы займемся этим вместе. В Сталинграде мы будем присутствовать при съемках на открытом воздухе. Потом съемки будут производиться в Москве, в помещении Мосфильма.
   – Это интересно. Когда же это начнется? – спросил я.
   – Самое позднее через неделю.
   Через несколько дней мы сидели в скором поезде на Сталинград. Мы приближались к цели нашего путешествия. Слева и справа от железнодорожной линии простиралось бывшее поле битвы. Еще не все развалины удалось убрать. Горы железа и стали, разбитые машины, сгоревшие танки, орудия с разорванными стволами напоминали об ожесточенных боях. В Гумраке стояло много новых домов, аэродром снова работал. Большой город еще кровоточил тысячью ран. Но повсюду пробивалась новая жизнь.
   Ужасные воспоминания вновь ожили во мне. Я представил себе десятки тысяч раненых, больных и умирающих от голода солдат 6-й немецкой армии, штабели застывших на морозе трупов, которые не хотела принимать замерзшая, как железо, земля. Я вспомнил ужасные дни и ночи между надеждой и уничтожением, последние часы трагического финала. Но не только это угнетало меня. Совершенно иначе, чем пять лет назад, я ощутил огромную вину, которую мы, немцы, взяли на себя, начав войну и вторгшись в Советскую страну, убивая и уничтожая. Увидев заново возникающий из развалин город на Волге, я вновь дал торжественный обет приложить все силы к тому, чтобы между немецким и советским народами царила вечная дружба.
   В последующие дни мы иногда имели возможность осматривать город и ближайшие окрестности. На больших заводах в северной части города, особенно на тракторном заводе, производство уже опять шло полным ходом. Южнее реки Царица центральная улица была построена заново. На крутом берегу реки возвышалось белое здание театра. Ходили трамваи. Открыли свои двери кинотеатры, библиотеки, школы и больницы. Всюду взрывали развалины, убирали кучи мусора, росли новые жилые дома.
   Ленски и я хотели побольше увидеть, поговорить с людьми. Возможность для этого представлялась во второй половине дня во время долгих прогулок с нашими сопровождающими и переводчиком. Прежде всего нас интересовало место, где так стойко и ожесточенно сражалась 62-я советская армия под командованием генерала Чуйкова. Небольшое происшествие показало, что дух советских бойцов жив и теперь. На высоком берегу Волги, недалеко от разбомбленного и сгоревшего нефтехранилища, мы увидели человека, работавшего лопатой. Он понял, что мы бывшие немецкие офицеры, и заговорил с нами. Выяснилось, что он принимал участие в великой битве как старший офицер.
   – Вы сталинградец? – спросил я его.
   – Нет, ни я, ни моя жена родом не из Сталинграда. Однако когда кончилась война, мы решили жить и работать в этом историческом городе, – скромно сказал полковник, который под конец войны командовал дивизией.
   – Таким образом, вы уже живете здесь?
   – Да, – сказал он, – вот там. – При этом он указал на развалину. – Это когда-то был дом. Вы видите, что от него осталось. Там мы жили иногда во время войны. Мы с женой временно там и поселились. А здесь мы строим себе новый домик из валяющегося вокруг материала. Вот это его план.
   Он указал на отмеченный колышками четырехугольник, по краям которого он как раз копал канаву под фундамент.
   – Если вы снова приедете через несколько лет, – сказал он, – вы уже не увидите никаких следов войны. Может быть, тогда я буду жить в многоэтажном современном доме.
   Однажды вездеход привез нас к Мамаеву кургану – тому господствующему над местностью холму, за который было пролито так много крови. Еще и теперь, через пять лет, земля здесь наверху была как будто перепахана. То и дело попадались воронки от снарядов. И масса снарядных гильз, снарядных стаканов, гильз от патронов, пулеметных лент, частей от винтовок, даже человеческих костей.
   В один прекрасный день мы оказались также перед вновь отстроенным универмагом на том месте, где начался мой путь в плен. Бронзовая доска около входа сообщала, что 31 января 1943 года в подвале этого здания был взят в плен штаб 6-й немецкой армии во главе с генерал-фельдмаршалом Паулюсом.
   На открытом месте перед универмагом производилась та часть съемок, которую должны были консультировать фон Ленски и я. В присутствии старших советских офицеров вечером снимали атаку немецких танков. Танки с немецкими крестами переваливались через развалины. Из пустых оконных глазниц развалин вылетало пламя, с громким «ура» наступали пехотинцы с автоматами и ручными гранатами. Для этой цели военнопленные немецкие офицеры и солдаты были специально заново экипированы. Понятно, что тысячи штатских не хотели пропустить такое зрелище, тем более что прошел слух, будто на съемках присутствует Паулюс. Съемки, вероятно, вызывали у этих людей горькие воспоминания. Однако в адрес присутствовавших немецких офицеров не было сказано ни одного враждебного слова.
 
У Паулюса в Турмилине
   В начале сентября наша миссия на съемках закончилась. Через Москву мы вернулись в Турмилино, где встретили Паулюса и Винценца Мюллера. Они обрадовались этой встрече не меньше, чем мы. Целыми днями длились наши беседы. Несколько раз в сопровождении коменданта я ездил с Арно фон Ленски в Москву, чтобы познакомиться с людьми, городом, музеями.
   Затем внезапно наступила зима, седьмая зима, которую я проводил в Советском Союзе. Снова приближался рождественский праздник. Он всегда навевал некоторую грусть. С другой стороны, подготовка маленьких подарков, которые вырезывались, рисовались или писались, придавала этим дням особый оттенок. В остальном каждый день пленного был заполнен учебой, чтением, уборкой снега, прогулками, разговорами. За многие недели плена я узнал, что его легче переносить, если регулировать свою жизнь согласно твердому плану. Поэтому я старался каждый день жить по своего рода почасовому расписанию. Это избавляло меня от многих бесполезных раздумий, ускоряло ход времени и главное – помогало мне систематически расширять свои знания.
   28 марта 1948 года я отпраздновал свое 55-летие. Спустя три дня нас посетил начальник управления лагерей для военнопленных из Москвы. Он собрал нас всех в большом зале. Что бы это могло значить? Советский генерал начал свое выступление шуткой:
   – Собственно, я хотел приехать завтра, 1 апреля. Но я слыхал, что у немцев этот день считается не совсем серьезным. Чтобы избежать подозрений в первоапрельской шутке, я приехал к вам сегодня. Генералы Мюллер и Ленски, генерал-майор медицинской службы профессор Шрейбер и полковник Адам завтра покинут вас, – продолжал он, обращаясь к фельдмаршалу. – Они вскоре вернутся в Германию. Вы, господин фельдмаршал, должны еще немного запастись терпением… Мы переведем к вам других генералов, чтобы у вас была компания. Машина, которая заберет этих четверых господ, тут же доставит сюда новых генералов.
   Нужно ли говорить о той радости, которая охватила нас, четверых счастливцев? Для Паулюса это было тяжелым известием. Однако он ни на минуту не потерял выдержки. Он даже поздравил нас, слегка улыбнувшись.
   Когда советский генерал уехал, я как во сне пошел в свою комнату. Желанный день возвращения на родину был теперь ощутимо близок! Правда, я давно понял, что пребывание в плену явилось для меня неповторимым периодом самообразования. Я использовал его в меру своих сил. Однако Германия была и оставалась моей родиной, с которой я был связан многочисленными нитями.
   Погруженный в размышления, я подошел к окну. Тут я увидел Паулюса одного в саду. Большими шагами он ходил взад и вперед по центральной дорожке. Я поспешил к нему. Явно обрадованный моим приходом, он сказал:
   – Мне тяжело, Адам, оставаться теперь одному. Но это и правильно. Было бы непонятно, если бы вернулся командующий армией, когда так много немецких военнопленных еще работает в Советском Союзе. Разумеется, мне было бы легче, если бы вы все остались со мной, но это было бы несправедливо. Вы больше нужны в Германии.
   – Могу вас заверить, господин фельдмаршал, что нам тоже тяжело расставаться с вами. Мы вас не забудем.
   – Где вы намерены работать? Ведь ваша семья живет на Западе?
   – Это верно, но я уже сообщил своей жене, что останусь на Востоке.
   – Вы поступаете правильно. Я совершено уверен, что Мюллер принял такое же решение. Однако теперь вам следует уложить свои вещи, а то не успеете к утру все сделать. Я побуду еще в саду.
 
Возвращение в новую Германию
   1 апреля 1948 года.
   Наконец подошла машина. Час расставания пробил. Еще одно крепкое рукопожатие Паулюса: «До свидания в Германии!» Машина выехала за ворота. Из Турмилина мы проехали через Москву, мимо Белорусского вокзала. Но ведь это дорога на Красногорск?
   Да, это была она. В хорошо знакомом нам лагере мы встретили многих наших друзей из Национального комитета; они прибыли из Суздаля и Войкова. Мы должны были ехать домой вместе. Перед этим нам еще предоставили возможность пройти курс, организованный для нас Антифашистской школой № 27. В центре учебного плана стояли вопросы истории, марксистско-ленинской философии и политической экономии, а также демократического преобразования Германии. Для меня это явилось ценным углублением и обобщением знаний, которые я до сих пор приобрел преимущественно путем самообразования. К этому добавилось несколько экскурсий в Москву: в Музей Революции, в Третьяковскую галерею, в театр и в парк имени Горького. К сожалению, в конце апреля в результате болезненного воспаления нерва на левой руке я был вынужден прервать учебу и обратиться в амбулаторию. Болезнь затянулась. Меня лечили врачи-специалисты в Красногорске и в одной из московских поликлиник. Я с благодарностью вспоминаю главного врача Красногорска Магнитову, которую мы называли по имени. Она не только заботилась о моем выздоровлении, она придавала мне мужество и надежду, когда меня охватывало отчаяние, что я не поправлюсь ко дню отъезда на родину.
   – Будьте спокойны, – говорила она, – вы не пропустите транспорта, раз маленькая внучка ждет дедушку.
   Эта женщина-врач сделала много добра немецким военнопленным. Ее называли «ангелом из Красногорска». Она позаботилась о том, чтобы я получил предписанное московскими врачами лечение. Результаты вскоре сказались. В конце июня я выписался как выздоровевший и снова поселился в бараке с моими товарищами.
   Среди немецких газет, которые я получал для чтения во время моего пребывания в амбулатории, я находил иногда экземпляры газеты «Националь-цейтунг». В одном из июньских номеров сообщалось, что в советской зоне оккупации были основаны две новые политические партии: Крестьянская демократическая партия Германии и Национально-демократическая партия Германии. Теперь, когда через пятнадцать с лишним лет я пишу эти строки, я все еще хорошо помню, как мне понравились содержание и стиль программных заявлений Национально-демократической партии. Вероятно, люди, писавшие их, прошли такой же путь, что и я, если они нашли такие слова:
   "Мы, немцы, в течение долгих столетий нашей истории воспитывались как люди государства солдат. Захватнические войны стали главным средством германской политики. Конечный результат этой истории разрушил германское государство и чуть не привел нацию к гибели. Третья мировая война – независимо от того, как бы она ни закончилась, – принесла бы гибель немцам как нации. Поэтому в будущем главным содержанием национальной политики может быть только страстная борьба за мир и мирное соревнование народов.
   Новое национальное сознание нашего народа должно развиваться в этом направлении.
   Мы, национальные демократы, выступаем за объявление вне закона войны, расовой и национальной травли, мы выступаем за то, чтобы сделать борьбу за мир главным содержанием новой государственной морали и основным принципом воспитания нашего народа.
   Мы, национальные демократы, требуем и выступаем за принятие закона об обеспечении мира, согласно которому любая подготовка к войне, расовая или национальная травля будут караться самыми тяжелыми наказаниями как антинациональные действия, создающие смертельную угрозу жизни народа"{135}.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

    Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru