Главная

Биография

Приказы
директивы

Речи

Переписка

Статьи Воспоминания

Книги

Личная жизнь

Фотографии
плакаты

Рефераты

Смешно о не смешном




Раздел про
Сталина

раздел про Сталина

Катастрофа на Волге

- 13 -

   – Вы говорите странные вещи о германской истории, профессор Арнольд. В конце концов, я тоже изучал историю и, мне кажется, кое-что в ней понимаю. Для меня Бисмарк – это выдающийся государственный деятель своего времени. Может быть, ваша критика отчасти объясняется завистью? Пусть Гитлер даже совершил тяжелые ошибки, но, как немец, я не могу считать плохим все, что было сделано в Германии в течение последних десяти лет.
   – Безусловно, не все было плохо в Германии в последние десять лет. Ведь были немцы, которые боролись против Гитлера, подвергая опасности свою жизнь и часто жертвуя ею. Однако очень плохо было то, что гитлеровская Германия напала на другие народы и втянула их в войну. Теперь вы пожинаете горькие плоды.
   Мы расстались, не придя к единому мнению. Однако я начинал понимать, что мы исходили из различных принципиальных позиций. Профессор Арнольд рассматривал историческое развитие и исторические события строго с точки зрения народных масс. В рабочих, крестьянах, интеллигенции, ремесленных и других трудящихся слоях народа он видел истинные движущие силы истории. Одновременно он дал критерий оценки исторических процессов и исторических действий отдельных лиц, в том числе действий немецких генералов и офицеров, то есть и моих действий. Профессор сказал, что в этой войне мы сражались за неправое дело, что мы вели несправедливую войну. Право, мораль, исторический прогресс были не на нашей стороне, когда мы за 2000 километров от границы Германии пытались нанести Советскому Союзу смертельный удар. Право, мораль и исторический прогресс были и есть на стороне советского народа и его Красной Армии, которые защищают свою родину и свой общественный строй, созданный в результате тяжелых жертв и лишений.
   Слова советского профессора засели у меня в душе, как заноза. Я попытался ее вытащить, но заноза не поддавалась, она вонзалась еще глубже. Затронутые вопросы волновали меня днем и ночью. Я сердился на себя за то, что разговаривал с Арнольдом столь надменно, и решил в будущем не отметать попросту аргументы собеседника, а изучать его точку зрения по существу. При резко отрицательной позиции не может выявиться правильное мнение. Аргументы противника следует, наоборот, основательно и критически продумывать.
 

«Вспомните, полковник Адам!»
   После нашего диспута профессор Арнольд попросил разрешения, если я этого желаю, продолжить наш разговор через несколько дней в моей комнате. Действительно, однажды после обеда он вошел ко мне. Шмидт был как раз в саду. Я попросил профессора простить мою недавнюю резкость.
   – Не беспокойтесь из-за этого, – ответил он улыбаясь. – Всем зрелым людям нелегко отойти от мыслей и взглядов, которые они приобрели в течение многих лет. Но подумайте, из каких источников вы черпали! Особенно Трейчке никогда не был историографом народа, он был историографом Гогенцоллернов, монархистом до мозга костей. Главное – чтобы вы не настаивали на неправильных взглядах, это лишь принесло бы новые несчастья лично вам и немецкому народу.
   Затем мы обратились к вопросам Второй мировой войны. Когда-то я искренне верил в цель Гитлера – «новый порядок» в Европе. Искренне убежденный, я шел в поход против Франции; ведь речь шла о том, чтобы смыть «позор Версаля». Я искренне участвовал и в походе на Восток, хотя и с некоторым внутренним недовольством, потому что Советский Союз казался мне державой со многими неизвестными. Только в котле во время битвы на Волге я начал испытывать более серьезные сомнения. Правда, они касались не столько вопроса о справедливом или несправедливом характере войны, сколько стратегической концепции Гитлера, которая не только привела к войне на два фронта, но и вызвала враждебное отношение к немцам почти во всем мире.
   Мой собеседник указал на договор о ненападении между Германией и Советским Союзом, который был заключен 23 августа 1939 года сроком на десять лет и дополнен торговым договором между Советским Союзом и Германией от 11 февраля 1940 года. Арнольд процитировал отрывок из текста пакта о ненападении:
   1. Обе договаривающиеся стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга как отдельно, так и совместно с другими державами.
   3. Правительства обеих договаривающихся сторон останутся в будущем во взаимном контакте для консультации, чтобы информировать друг друга о вопросах, затрагивающих их общие интересы.
   5. В случае возникновения споров или конфликтов между договаривающимися сторонами по вопросам того или иного рода обе стороны будут разрешать эти споры или конфликты исключительно мирным путем, в порядке дружественного обмена мнениями или в нужных случаях путем создания комиссий по урегулированию конфликтов{95}.
   – Социалистический Советский Союз точно соблюдал этот договор, а гитлеровская Германия позорно нарушила его и напала на нас, – добавил профессор. •– Вы считаете это справедливым?
   Я мог бы ответить словами о превентивной войне. Однако я никогда по-настоящему не верил в эти слова, а в последние месяцы пришел к убеждению, что Гитлер использовал их только как пропагандистскую фразу, чтобы оправдать нарушение договора, чтобы морально оправдать войну против Советской России. Я промолчал, поскольку твердо решил выслушивать аргументы собеседника, а не отклонять их категорически. Вероятно, Арнольд воспринял мое молчание как молчаливое возражение.
   – При вашем интересе к истории вы, конечно, читали «Майн кампф» Гитлера, – продолжал он после небольшой паузы более резко, чем прежде. – Вспомните то место, где он говорит: мы останавливаем германский поход на юг и переходим к политике жизненного пространства на востоке. На хорошем немецком языке это означает: мы отнимем у славянских народов их земли и их полезные ископаемые, мы превратим их в наш рабочий скот. Возьмите полные ненависти тирады и потоки грязи, которыми обливали коммунизм на нюрнбергских съездах нацистской партии! Подумайте о практике ограбления и прежде всего обращения с людьми, которую вы вряд ли не заметили, участвуя в действиях германской армии на Востоке! Или вспомните речь Геббельса, произнесенную летом 1942 года, когда имперский министр пропаганды перед всем миром раскрыл грабительский характер войны, заявив, что речь идет о том, чтобы «набить себе брюхо», что дело заключается не в каких-либо идеалах, а в пшенице, угле, руде и нефти. Вспомните, полковник Адам!
   Да, я вспомнил. И я хотел в этом признаться. Но неужели все, к чему мы стремились и во что мы верили, было дурным и фальшивым? То, во имя чего мы были готовы пожертвовать жизнью, во имя чего были пролиты реки крови и слез?
   Я как раз собирался поговорить с профессором Арнольдом об этих сомнениях, когда в комнату вошел Шмидт. Он, вероятно, слышал последние слова и тотчас же вмешался в разговор. Как это раньше часто бывало в окружении, он хотел без возражений определить ход разговора. В своей заносчивости он потерял всякую меру и своими рассуждениями чуть было не обидел советского профессора. Арнольд улыбнулся, с сожалением пожал плечами, поднялся, слегка кивнул Шмидту и вышел из комнаты. Я проводил его до ворот и извинился за неприятное происшествие. Мы простились, обменявшись сердечным рукопожатием.
   К сожалению, позднее мне не удалось больше побеседовать с профессором Арнольдом, поскольку вскоре он покинул Суздаль. Он помог мне при первых моих шагах по каменистому, трудному пути, выдвинув проблемы, заставив разум и чувства выйти из определенной, привычной, но неправильно проложенной колеи. Выходка Шмидта давала основание предположить, что процесс разъяснения был связан с острыми спорами в наших собственных рядах. Очевидно, в первую очередь речь шла о разногласиях среди самих немцев. Предметом дискуссии стала также признававшаяся мной в течение десятилетий военная субординация, которая точно подразделяла всех по воинским званиям, дисциплинарным правам и обязанности повиноваться, начиная от верховного главнокомандующего через генерал-фельдмаршалов, генералов, штабс-офицеров, капитанов и лейтенантов и кончая последним солдатом. Речь шла не о месте внутри военной иерархии, вставал вопрос о том, каким целям служил объективно каждый в отдельности, являлся ли он и далее инструментом несправедливой, аморальной захватнической войны, оставался ли он упорным последователем руководства, не останавливавшегося перед преступлением, или он отрекался от него, выступал против него. Вследствие такой постановки вопроса, вероятно, должно было произойти разделение на фашистов и антифашистов что мне до сих пор не было достаточно ясно из опыта жизни в лагерях в Красногорске и Суздале и из поверхностного ознакомления с различными пропагандистскими брошюрами в лагерной библиотеке. Согласно этому выводу, как мне тогда казалось, поведение Шмидта следовало расценить как позицию фашиста. А к кому же относился я, Вильгельм Адам, произведенный в полковники и награжденный Рыцарским крестом?
   Этот вопрос оставался открытым. Прошли еще месяцы, прежде чем я окончательно выяснил этот вопрос.
   Вильгельм Пик
   Однажды – это было в июне 1943 года – полковник Новиков сообщил мне через переводчика, что фельдмаршала хочет посетить какой-то немец. Едва я успел предупредить об этом Паулюса, начальник лагеря и переводчик уже поднялись по лестнице в нашу комнату. С ними был пожилой человек с белыми, как снег, волосами.
   Со словами: «Это господин Вильгельм Пик, он хочет поговорить с вами, господин фельдмаршал», – полковник представил посетителя. Вильгельм Пик добавил, что он является депутатом германского рейхстага и хотел бы побеседовать с фельдмаршалом о судьбах немецкого народа. Когда я хотел попрощаться, он сказал улыбаясь:
   – Оставайтесь. То, что я хочу сказать, вы можете спокойно слушать, это относится в такой же степени и к вам.
   С некоторой сдержанностью Паулюс предложил гостю сесть у стола перед окном. Я сел сбоку, около Новикова и переводчика.
   Значит, это и был коммунист Вильгельм Пик. До сих пор я ни разу его не видел. Лишь смутно я припомнил его имя из периода до 1933 года. У него достойный вид, думал я, наблюдая за ним теперь. В его глазах светилась доброта и понимание. Чего же хотел он от Паулюса? Фельдмаршал молча смотрел на него. Очевидно, он не хотел облегчать посетителю начало разговора, а был намерен выждать. Тогда разговор начал Вильгельм Пик.
   – Я хотел узнать о вашем самочувствии, господин фельдмаршал. Вероятно, вы удивлены, что я, коммунист, который вынужден был эмигрировать, пришел к вам. Однако мне действительно хочется поговорить с вами.
   Это звучало так естественно, так сердечно, что и голос Паулюса стал теплее.
   – Благодарю вас за участие, господин Пик. Как вы видите, я хорошо устроен. Состояние моего здоровья в течение последних недель значительно улучшилось. Полковник Новиков заботится о нас. У нас есть немецкие и русские врачи. Питание хорошее и достаточное. Как военнопленный, я не могу ожидать большего.
   – Вы, господин фельдмаршал, и многие другие немцы избежали бы плена, если бы не следовали за неким Гитлером, – ответил Пик.
   – Вы забываете, господин Пик, что я солдат. Как солдат, я обязан выполнять приказы вышестоящих начальников. Политикой я никогда не занимался.
   – Господин фельдмаршал, вы умный и образованный офицер. Вы должны были понять, что Гитлер ввел в заблуждение и обманул наш народ. Или вы действительно считали, что Советский Союз намеревался напасть на Германию?
   Паулюс явно пришел в волнение.
   – Я не мог себе представить, господин Пик, что глава государства обманывает свой народ и свою армию. Как и миллионы людей, я верил словам Гитлера. Я верил в них, когда генеральный штаб получил задание разработать план нападения на Советский Союз; я питал доверие к верховному командованию даже тогда, когда сталинградская катастрофа уже началась.
   Это признание в обманутом доверии далось Паулюсу нелегко, Я видел по его лицу, какая борьба происходила у него в душе. Вильгельм Пик тоже оживился.
   – Вы были командующим армией, господин фельдмаршал. Ваша военная карьера и положение позволяли вам глубоко заглянуть в ход войны, в методы руководства и военные цели Гитлера. Это должно было послужить для вас основой духовной независимости и понимания своей ответственности. Именно вы должны были более критически смотреть на развитие событий. Вам были доверены жизни сотен тысяч немецких солдат. Почему вы так долго сражались на Волге в безвыходном положении? Почему вы больше верили лживым обещаниям Гитлера, чем своей совести и пониманию? Почему вы отклонили почетные условия капитуляции, предложенные Красной Армией? Гитлер – это преступник, который никогда не представлял интересы нашего народа. Мы, коммунисты, с самого начала поняли это и сказали народу. Вы и ваши генералы должны были понять это самое позднее в сталинградском котле и действовать в соответствии с этим, господин фельдмаршал.
   – Я уже сказал, что мы, солдаты, никогда не занимались политикой, да и не должны были заниматься, – уклончиво ответил Паулюс. – Наш принцип таков: немецкий солдат должен быть аполитичным. Я остался верен этому девизу. Гитлер был для нас не только главой государства, он являлся также верховным главнокомандующим вооруженными силами, приказам которого мы обязаны были беспрекословно подчиняться. Я не знал ни положения за пределами котла, ни планов и возможностей главного командования сухопутных войск. Поэтому я не мог просто положить всему конец.
   Разговор приобрел драматическую остроту. У стола сидели два человека с диаметрально противоположным мировоззрением. Здесь фельдмаршал, аполитичный, «только солдат», для которого слепое повиновение приказу начальника являлось нравственным законом. Там – коммунистический вождь рабочего движения, действия которого определялись духовным суверенитетом и высшей ответственностью по отношению к народу.
   – Почти все офицеры утверждают так же, как и вы, господин фельдмаршал, – возразил Вильгельм Пик, – что они были аполитичными и хотели бы такими оставаться. Однако что значит аполитичный? Неужели вы не понимаете, что вы играли немалую роль в политике? К сожалению, это была отрицательная роль. Вы были послушным инструментом в руках губителей нашего народа, цели которых не были ни национальными, ни социалистическими. Их целью была захватническая война, грабительская война! И именно вы, генералы и офицеры вермахта, послушно служили их преступной политике.
   Ясно, никого не щадя, председатель КПГ доказывал, что мы служили неправому делу, губительному для нашего народа. В конце концов, мы содействовали Гитлеру и являлись совиновниками всего того бесправия, ущерба и страданий, которые в результате гитлеровской войны выпали на долю других народов.
   – Как в период 1914-1918 годов, – продолжал он с сожалением, – так и в этой войне расплачиваться должен наш одаренный, трудолюбивый немецкий народ, наши трудящиеся, прежде всего рабочие и крестьяне. Вдумайтесь совершенно спокойно, в чьих интересах ведется эта война! Подумайте о катастрофе 6-й армии! Вам придется заглянуть далеко в историю, чтобы найти пример таких же страданий и горя нашего народа. Поверьте мне, вся эта развязанная Германией война является преступлением. Она служит на пользу горстке немецких монополистов и милитаристов, которые из крови и костей немецких солдат, из бедствий народов, подвергшихся нападению, извлекают гигантские прибыли. И если несколько марок достанется населению и солдатам, они являются частицей награбленного, платой за соучастие. Моя партия предупреждала еще перед 1933 годом: «Гитлер – это война». К сожалению, мы не смогли помешать приходу фашистов к власти и тем несчастьям, которые они принесли. Однако мы можем и должны помешать тому, чтобы Гитлер вверг немецкий народ в национальную катастрофу. Мы, коммунисты, боремся за это вместе со всеми, кто ненавидит фашистских преступников и любит немецкий народ.
   Затем Вильгельм Пик выразил желание поговорить с фельдмаршалом наедине. Позже я узнал от Паулюса, что председатель КПГ изложил планы создания Национального немецкого комитета, который должен был самым широким образом организовывать и направлять борьбу против гитлеровского режима и за скорейшее окончание войны. Предполагалось, что в национальном комитете эмигрировавшие вожди рабочего движения и писатели будут тесно сотрудничать с пленными офицерами и солдатами. Ради германской нации все различия во взглядах должны отойти на второй план. Перед лицом созданной Гитлером чудовищной угрозы существованию немецкого народа на первом месте стоят не разделяющие, а объединяющие моменты. Они оба, коммунист и фельдмаршал, являются немцами. Их глубоко волнуют судьбы родины. Они должны вместе пресечь пагубные действия Гитлера. Пик призвал Паулюса открыто выступить против Гитлера и принять участие в работе будущего комитета.
   Фельдмаршала ужаснули такие предложения точно так же, как и меня, когда я услыхал о них. В то время предложение Пика казалось нам столь неслыханным, что мы старались отмахнуться от него. С другой стороны, мы были вынуждены в значительной степени согласиться с этим коммунистом в его оценке обстановки и характера войны. Прежде всего на нас произвела впечатление личность Пика, простота и убедительность его речи, его горячий патриотизм. Он не принадлежал к «безродной братии», как говорили нацисты и как это представлялось в нашем сознании.
   Оглядываясь назад на эти июньские дни 1943 года, я хочу сказать, что разговор с Вильгельмом Пиком дал Паулюсу и мне сильные импульсы для переоценки наших взглядов. Эта беседа побудила нас к тому, чтобы выйти за рамки традиционного военного мышления, представлений об офицерской чести, солдатского послушания и поставить вопрос о политических взаимосвязях. Она впервые ясно показала нам необходимость активного сопротивления Гитлеру и продолжению войны.
   В Суздале Пик пробыл более недели. Он и сопровождавший его поэт Иоганнес Р. Бехер часто беседовали с генералами и офицерами, в том числе с фон Зейдлицем, Латтманом, Корфесом, фон Ленски. На общем собрании военнопленных лагеря, в котором не участвовали генералы, Пик констатировал, что Германия уже не сможет выиграть войну. Заключать мир с Гитлером союзники не будут. Поэтому для спасения Германии существует только один путь: свергнуть Гитлера и немедленно прекратить войну. За это борется коммунистическая партия, и не только она одна. Она призывает всех честных немцев на родине, на фронте и в плену вести эту борьбу вместе с ней. Не должно быть никаких политических, мировоззренческих или профессиональных различий, которые препятствовали бы жизненно важному лозунгу единения всех противников Гитлера.
   Лишь немногие военнопленные лагеря в Суздале одобряли тогда такие речи и беседы. Однако дальнейшее развитие показало, что лозунг Коммунистической партии Германии означал действительную альтернативу катастрофической политике гитлеровского режима. Коммунисты проявили решающую инициативу в создании немецкого антифашистского боевого фронта. И для немецких пленных офицеров и генералов, по крайней мере для некоторых из них, идеи, с которыми они познакомились в июне 1943 года, не пропали даром.
 
Трещины во «фронте генералов»
   Наше пребывание в Суздале длилось примерно столько же, сколько и в Красногорске. Через два месяца, то есть в начале июля 1943 года, снова последовал приказ: «Генералам собираться в путь!»
   Под вечер мы распрощались с полковником Новиковым. Снабженные провиантом, мы сели в автобус, обрадованные тем, что будем вне колючей проволоки. Для фельдмаршала Паулюса была приготовлена легковая автомашина.
   После многочасовой поездки светлой теплой летней ночью мы снова остановились перед воротами лагеря – уже в третий раз за полгода пребывания в плену. Мы прибыли в Войково, лагерь для пленных генералов. Начальником лагеря был пожилой полковник, говоривший по-немецки; к сожалению, я забыл его фамилию. Его заместителем был еще довольно молодой подполковник Пузырев. Врачом в лагере был доктор Мотов.
   Ядром лагеря Войково являлся большой каменный помещичий дом. Напротив него находились второе здание, первый этаж которого также был из камня, и одноэтажная хозяйственная постройка. Самым красивым были большой парк со старыми деревьями и липовая аллея, которая вела через парк мимо жилых зданий, служивших ранее домами отдыха железнодорожников города Иванова.
   Как и в Суздале, здесь, в лагере, был сначала 31 генерал: 22 немецких, 6 румынских и 3 итальянских. Мы жили вместе с фельдмаршалом в двух комнатах, генералам были предоставлены комнаты на одного, двух и нескольких человек. Мы были обрадованы хорошо обставленными столовой и залом для культурных мероприятий.
   Здесь также имелась богатая лагерная библиотека. Некоторые генералы постепенно преодолели антипатию к политическим книгам. Кое-кто начал пересматривать свои взгляды. Внешне как будто бы проявлялось единодушие, но при ближайшем рассмотрении во «фронте» генералов все же можно было обнаружить увеличивающиеся трещины. Существовали противоположные мнения о целях войны Германии, о НСДАП и о Советском Союзе. Иногда различные точки зрения остро сталкивались. В первые недели после нашего прибытия в Войково обозначились три группы генералов. К первой из них относились те, кто искал новых путей и обсуждал, как избавить немецкий народ от проводившейся Гитлером катастрофической политики. Пожалуй, дальше всех зашли Латтман и д-р Корфес. Вторая группа внутренне порвала с Гитлером и его системой. Но она еще колебалась, делала много оговорок, не видела нового пути. К ней в то время я мог бы отнести фон Зейдлица, фон Ленски, Вульца и себя самого. К третьей группе относились неисправимые, которые отчаянно держались за старое. Ею руководили генералы Гейтц, Роденбург, Шмидт, Сикст фон Арним. Они придерживались правила: до тех пор, пока мы живем вместе, мы позаботимся о том, чтобы все держались твердо.
   Наконец, были генералы, позицию которых вообще трудно было определить. Они обычно не участвовали в спорах. В то время фельдмаршал Паулюс старался держаться в стороне от всех дискуссий. Он хотел успокоить страсти, укротить все чаще поднимавшиеся волны.
   Уже в первые дни после нашего прибытия в Войково Шмидт был переведен в другой лагерь. Группа Гейтца, Роденбурга, Сикста фон Арнима сожалела об этом. Однако, кроме Роденбурга, у Шмидта не было настоящих друзей среди генералов. Поэтому его отъезд не очень затронул оставшихся.
   При генеральском лагере, как называли Войково, была рабочая рота, состоявшая поровну из немецких, румынских и итальянских пленных. Она поставляла кухонный и обслуживающий персонал, а также ординарцев для генералов. Среди пленных немецких солдат было много таких, которые не только отреклись от Гитлера, но и высказывали мнение, что нужно открыто выступить против Гитлера и его войны. Эти солдаты организовали лагерную антифашистскую группу. Они не только привлекли на свою сторону большинство своих товарищей, но и призвали генералов к борьбе против Гитлера и его системы. Это наделало много шума. Как смеют солдаты так разговаривать с генералами! Генерал-полковник Гейтц больше всех неистовствовал и ругал этих коммунистов, как он их называл. Однако антифашисты не дали себя запугать. Будучи рабочими, крестьянами или ремесленниками в солдатских мундирах, они поняли гораздо быстрее, чем мы, что гитлеровская война не принесла немецкому народу ничего, кроме лишений и страданий.
 
Дискуссия о Национальном комитете «Свободная Германия»
   В середине июля по нашим рядам прокатилась буря негодования, вызванная новой газетой на немецком языке, которая распространялась в лагере, – газетой «Фрейес Дейчланд». Там было написано черным по белому, что 12 и 13 июля 1943 года в Красногорске под Москвой немецкими эмигрантами и военнопленными немецкими офицерами и солдатами, преимущественно из числа сражавшихся под Сталинградом, был основан Национальный комитет «Свободная Германия». Несколько экземпляров газеты, которые мы получили, переходили из рук в руки. Основной интерес был вызван не содержанием манифеста к германской армии и германскому народу, а именами тех, кто его подписал. Каждый из нас находил имена офицеров и солдат, которых он знал, которых он когда-то ценил. Как могли они пойти вместе с коммунистами? Этого было достаточно, чтобы всех их предать проклятию. Одновременно было с удовлетворением констатировано, что речь шла почти исключительно о молодых офицерах, которые «легкомысленно нарушили свою присягу». Больше всех были взбудоражены генералы. Я тоже не был исключением. Могло показаться, что в оценке этого шага действительно имелось единодушие. Однако умы постепенно успокоились. Многие из нас начали более трезво смотреть на случившееся. Мы изучили содержание манифеста Национального комитета «Свободная Германия» к германской армии и немецкому народу. Чем больше я углублялся в него, тем больше вынужден был говорить себе, что подписавшие воззвание решились на этот необычный шаг вследствие сознания своей ответственности перед немецким народом и глубокой заботы о его будущем. Они исходили из того, что Гитлер вел Германию к гибели. Так, в манифесте говорилось:
   "Никогда внешний враг не ввергал нас, немцев, в пучину бедствий так, как это сделал Гитлер.
   Факты свидетельствуют неумолимо: война проиграна. Ценой неслыханных жертв и лишений Германия может еще на некоторое время затянуть войну. Продолжение безнадежной войны было бы, однако, равносильно гибели нации.
   Но Германия не должна умереть! Быть или не быть нашему отечеству – так стоит сейчас вопрос.
   Если немецкий народ вовремя обретет в себе мужество и докажет делом, что он хочет быть свободным народом и что он преисполнен решимости освободить Германию от Гитлера, то он завоюет себе право самому решать свою судьбу и другие народы будут считаться с ним. Это единственный путь к спасению самого существования, свободы и чести германской нации.
   Немецкий народ нуждается в немедленном мире и жаждет его. Но с Гитлером мира никто не заключит. Никто с ним и переговоров не станет вести. Поэтому образование подлинно национального немецкого правительства является неотложнейшей задачей нашего народа"{96}.
   Каждый вечер фон Ленски, Вульц, Роске и я ходили гулять по улице лагеря. Мы дискутировали о положении на фронтах, а также по поводу Национального комитета. В оценке военной ситуации мы были полностью согласны с манифестом и сообщениями, печатавшимися в газете «Фрейес Дейчланд». За полгода, прошедших со времени поражения на Волге, были потеряны Ливия и Тунис и главное – была проиграна битва под Курском. Семнадцать немецких танковых дивизий, усиленных 60-тонными танками «тигр» и 70-тонными самоходными артиллерийскими установками «фердинанд», повели наступление на участке фронта в 70 километров. Значит, одна танковая дивизия приходилась на четыре километра фронта! Еще никогда вермахт не сосредоточивал на ограниченном пространстве столько наступательной мощи! Однако немецкое летнее наступление 1943 года было сорвано Красной Армией за несколько дней. В ходе контрнаступления советские войска 4 августа освободили города Орел и Белгород и продолжали продвигаться дальше на запад{97}. Сколько понадобится времени, чтобы они достигли Харькова, даже Киева? Мы знали, что Германия не располагала резервами, которые можно было бы противопоставить наступавшим армиям противника. В манифесте совершенно правильно говорилось:
   «Войска Англии и Америки стоят у ворот Европы. Близится день, когда на Германию обрушатся удары одновременно со всех сторон. Ослабленная германская армия, теснимая превосходящими силами противника, не сможет долго выдержать. Час ее крушения приближается!»{98}
 
Война безнадежно проиграна
   В лагере были и такие генералы, которые думали, что война еще может закончиться «вничью», потому что немецкие армии достаточно сильны, чтобы отразить вторжение на западе. В этом случае Советский Союз был бы предоставлен сам себе и вынужден пойти на какой-либо компромисс с гитлеровской Германией. Считалось также возможным соглашение с западными державами за счет Советского Союза. Оба мнения исходили из группы неисправимых. Уже в августе-сентябре 1943 года я считал такие предположения ошибочными, поскольку здесь желаемое явно выдавалось за действительное. Затем Тегеранская конференция в декабре 1943 года и события 1944 года полностью разбили такие «надежды».
   После серьезного анализа я пришел к выводу, что война безнадежно проиграна. Из разговора с профессором Арнольдом у меня сложилось мнение, что Германия начала войну без всякой необходимости и тем самым взвалила на себя огромную вину. На основании своего горького опыта я считал, что Гитлер и его клика способны без колебаний совершить в отношении всего немецкого народа такое же преступление, какое они совершили по отношению к 6-й армии. Я полностью соглашался с лозунгами, которыми заканчивался манифест Национального комитета «Свободная Германия»:
   "За народ и отечество! Против Гитлера и его преступной войны! За немедленный мир!
   За спасение немецкого народа!
   За свободную и независимую Германию!"{99}
   Побольше гражданского мужества, господин полковник!
   Итак, казалось бы, что уже тогда я должен был присоединиться к Национальному комитету «Свободная Германия» и активно участвовать в его работе. Я не сделал этого, потому что многого еще не решил. Так, меня чрезвычайно сильно беспокоил вопрос, имеют ли право военнопленные, находящиеся в лагере противника, действовать против верховного политического и военного руководства всей страны. Не увеличат ли они тем самым хаос, не будут ли способствовать разложению немецкого фронта, не подвергнут ли они опасности жизнь многих еще борющихся товарищей? Присяга и традиционное понимание офицерской чести мешали мне сделать этот шаг. Существенную роль играло мое отношение к фельдмаршалу Паулюсу, которого я уважал как человека и с мнением которого я считался. Неужели я должен был нанести ему удар в спину? Я не чувствовал себя лично связанным ни с кем из тех, кто подписал манифест, я вообще не знал почти никого из них. Несмотря на глубокое впечатление, которое произвел на меня Вильгельм Пик, когда он приезжал в Суздаль, во мне все еще оставалось предубеждение против коммунистов в Национальном комитете.
   Таковы были примерно мысли и проблемы, волновавшие меня в первые недели после создания Национального комитета. В сущности, я стоял перед лицом такого же конфликта, как и в период битвы в котле на Волге: должен ли я последовать голосу совести и активно противодействовать катастрофическому развитию событий? Или же я должен следовать военной присяге, обесцененной самим Гитлером, и тем самым быть соучастником катастрофы, грозящей моему народу? После сталинградского ада я должен был бы теперь выступить против главной и самой большой опасности для Германии – против Гитлера и его войны. Однако для этого, кроме понимания всех этих вопросов, нужно было иметь большое гражданское мужество. У меня оно было, но недостаточно для того, чтобы уже тогда, не считаясь с мнением других, на свою ответственность вступить в Национальный комитет «Свободная Германия».
   Так блуждали мои мысли. Каждый вечер я спорил с близкими мне генералами. Я раздумывал и читал. Однако пока я не пришел к определенному решению.
   Догадки о судьбе четырех генералов
   Была середина августа. Я гулял в парке. Здесь я встретил Роске.
   – Я искал вас, Адам. Вы уже знаете, что Зейдлиц, Латтман и Корфес покидают нас сегодня?
   – Покидают? А что говорит по этому поводу Паулюс?
   – Я еще не видел его. Да ведь лучше всего, если вы сами спросите его.
   Фельдмаршал уже знал эту новость.
   – Я предполагаю, – сказал он, – что дело связано с Национальным комитетом. Памятная записка Зейдлица и его позиции в окружении, вероятно, были известны не только многим нашим солдатам и офицерам, но и русским, а также, возможно, немецким эмигрантам. Но я убежден, что он и дальше останется верным нам. Потомок такой старинной солдатской семьи никогда не выступит в плену против главы своего государства.
   В дверь постучали. Вошли генерал-полковники Гейтц и Штрекер.
   – Нужно оказать на них давление, – без обиняков потребовал Гейтц. – Особенно на Зейдлица, так как он уже в котле призывал пренебречь приказами Гитлера.
   Паулюс согласился с предложением. Правда, он не испытывал недоверия к Зейдлицу, но не считал беседу излишней.
   Для этого был использован удобный случай. 22 августа Зейдлицу исполнялось 55 лет. Я сделал для него резной барельеф с изображением одной из сторожевых башен Суздальского монастыря. Паулюс собирался вручить Зейдлицу этот подарок от имени всех генералов, в том числе румынских и итальянских. Теперь по предложению Гейтца и Штрекера он решил передать Зейдлицу эту вещицу еще до его отъезда и сказать несколько предостерегающих слов.
   Зейдлиц обрадовался подарку. Он сказал, что барельеф получился очень хорошо, и заверил Паулюса в том, что остающиеся могут на него положиться.
   – Пусть эта башня, – закончил он, – будет для меня башней верности.
   Генералы фон Зейдлиц, Латтман и д-р Корфес уехали. Среди нас начались догадки, куда они могли попасть, что они делают. Дистанцировались ли они и дальше от Национального комитета «Свободная Германия»? Такие же вопросы возникли, когда примерно через 14 дней лагерь покинул генерал-лейтенант Эдлер фон Даниэльс.
   Тем временем к нам прибыли трое новых офицеров – полковники Бойе, Шильдкнехт и Петцольд. Они приехали из лагеря вблизи Москвы и были ожесточенными противниками Национального комитета. Они придерживались мнения: если бы было действительно необходимо свергнуть Гитлера, то это было бы задачей немецкого народа на родине и солдат на фронте.
   – Если мы, военнопленные, выступим против Гитлера, то это будет изменой, – доказывали они.
   Разумеется, это лило воду на мельницу генералов типа Гейтца, призывавших держаться до конца, которые тогда оказывали еще сильное влияние на мышление всей группы генералов. Они пытались дискредитировать цели Национального комитета, утверждая, что призывать к таким действиям из безопасного плена – это дешевая уловка. В то время Паулюс тоже выдвигал аналогичные возражения, которые он сформулировал следующим образом: «Не создастся ли впечатление, что эти шаги предпринимаются под давлением русских? Геббельсу будет нетрудно объявить деятельность Национального комитета „Свободная Германия“ коллаборационизмом или ударом кинжала в спину».
   22 августа мысленно мы были с Зейдлицем. Где он, как проводит свой день рождения? Хотя в прошлом отношения между Паулюсом и Зейдлицем иногда омрачались отдельными столкновениями, все же фельдмаршал чувствовал себя тесно связанным с генералом, происходившим из старинного рода кавалеристов. Держаться вместе в это тяжелое время, в любом положении проявлять корпоративный дух – таков был девиз Паулюса. Не допускать того, чтобы кто-либо отделился, чтобы во «фронте» генералов была пробита брешь. Паулюс рассчитывал на сословное высокомерие, распространенное среди пожилых офицеров. «Зейдлиц сдержит свое обещание», – неоднократно говорил он генерал-полковнику Гейтцу, который, как бывший председатель имперского военного трибунала, видел в Зейдлице со времени его протестов в котле потенциального государственного преступника.
 
Боязнь новой «легенды об ударе кинжалом в спину»
   Да, пробиваться к новым берегам было очень сложно, долго, трудно. Генерал-фельдмаршал напомнил нам об «ударе кинжалом в спину». Сам он сказал это не из личной ненависти к людям в Национальном комитете, а в силу своего воспитания. Легенда об ударе кинжалом в спину, выдуманная в Германии действительными виновниками Первой мировой войны для поношения Ноябрьской революции и в целях подготовки реваншистской войны, занимала одно из центральных мест в более чем скромном идейно-политическом стандартном оснащении работника генерального штаба в Веймарской республике. Старый генералитет, обладавший в лице президента Гинденбурга и в верхах рейхсвера решающими позициями власти, не был заинтересован в истине. Он хотел, чтобы забыли, что Первая мировая война была проиграна в результате военного и экономического истощения Германии, и перевалил вину на «измену в тылу». Так, например, изучая раньше историю, я ни разу не встречал текста протокола совещания в главной ставке 14 августа 1918 года, когда статс-секретарь иностранных дел в присутствии кайзера, Гинденбурга, Людендорфа и других высоких особ из окружения Вильгельма II констатировал следующее:
   «Начальник штаба действующей армии охарактеризовал военную ситуацию таким образом, что мы не можем больше надеяться сломить боевую волю наших врагов с помощью военных действий и что наше верховное командование должно поставить перед собой цель постепенно парализовать боевую волю врага путем стратегического отступления. Политическое руководство соглашается с этим мнением величайших полководцев, которых создала эта война, и делает из него политический вывод, что нам не удастся сломить боевую волю противника политическими средствами и поэтому мы вынуждены в дальнейшем считаться с этим военным положением при проведении нашей политики»{100}.
   Эти слова показывают коротко и ясно, что еще за три месяца до Ноябрьской революции Германия была уже не в состоянии выиграть войну ни военными, ни политическими средствами. Чтобы скрыть этот факт, в Третьей империи была официально санкционирована легенда «об ударе кинжалом в спину». Она вошла в книги по истории и распространилась в кругах профессоров. «Ноябрьские преступники» стали синонимом «национальной» измены и подвергались величайшему презрению.
   Пришлось преодолеть все это нагромождение систематически вдалбливавшихся воззрений и оценок, прежде чем стало ясно, каким путем идти. Конечно, имелся великий исторический пример Штейна, Арндта, Клаузевица, Бойена, которые из России через головы продажных властителей обратились к совести немецкого народа и призвали к освободительной борьбе. Имелась Таурогенская конвенция от 30 декабря 1812 года, согласно которой прусский генерал фон Йорк, не спросив своего короля, договорился с русским генералом фон Дибичем прекратить все военные действия между прусским корпусом и русскими соединениями.
   В манифесте Национального комитета указывалось на эти исторические примеры. Действительно, в то время речь шла, по существу, о таких же проблемах и таких же конфликтах, какие стояли перед нами в 1943 году. Деятели 1812-1813 годов ради своего народа и отечества отказались повиноваться своему главе государства и действовали на свою ответственность, согласно со своей совестью и исторической необходимостью. Группа упрямцев в Войкове не хотела принимать это во внимание: "Эти люди не были военнопленными. Кстати, они заключили союз с царем, а не с «красными». В последнем аргументе заключалась суть дела. Вечные завоеватели и милитаристы среди генералов не хотели иметь ничего общего с коммунистами. Они ненавидели их из принципа, они ненавидели их в силу своей классовой принадлежности. Они даже не собирались всерьез поинтересоваться тем, как коммунисты трактуют понятия нации, отечества, государства, войны.
   В конце концов, все это тоже относилось к «корпоративному духу» и к «офицерской чести», которые провозгласил фельдмаршал Паулюс, опутанный сетью консервативного воспитания. Я, полковник среди генералов, запутался в этой неразберихе. Мне очень медленно удавалось освобождаться из нее.
 
Мнимая победа над делегацией Зейдлица
   Однажды вечером, в первых числах сентября 1943 года, я читал в своей комнате. Внезапно кто-то просунул голову в дверь и попросил меня поскорее спуститься. На ходу я набросил китель. Внизу, около лестницы, я наткнулся на группу генералов, среди которых находились – я не поверил своим глазам – фон Зейдлиц и Латтман. Итак, они вернулись в Войково, промелькнуло у меня в голове. Но где же Корфес? Его не было, но зато я увидел полковника Штейдле и незнакомого мне до сих пор майора-летчика, которого Штейдле представил мне как фон Франкенберга.
   Оба генерала и Штейдле сердечно поздоровались со мной, однако у меня было впечатление, что вся группа стоящих вокруг, в том числе генерал-полковник Штрекер, находилась в состоянии растерянности, даже в расстроенных чувствах. Генерал фон Зейдлиц попросил меня доложить о нем фельдмаршалу Паулюсу, что я тотчас же сделал.
   Разговор Паулюса с Зейдлицем длился недолго. Когда по приглашению ординарца я вошел в комнату, фельдмаршал возбужденно ходил взад и вперед большими шагами.
   – Что, снова произошла стычка? – спросил я.
   – Нет, не это, но за несколько дней своего отсутствия Зейдлиц совершенно изменился. Он говорит о новых решениях, которые окрепли в нем во время бесед со сражавшимися под Сталинградом, а также и с недавно попавшими в плен офицерами, с немецкими эмигрантами и видными советскими генералами. Он говорил, что следует основать Союз немецких офицеров. Я не смог его раскусить. В заключение он попросил созвать всех генералов, чтобы подробно изложить перед ними то, что он рассказал мне лишь в общих чертах. Я хочу выполнить эту его просьбу. Обойдите лично всех генералов, я прошу их быть в столовой через полчаса.
   Генералы бывшей 6-й армии собрались точно в назначенное время. Генерал фон Зейдлиц сидел на обычном месте, которое полагалось ему, согласно субординации, как бывшему командиру корпуса. Паулюс предоставил ему слово. Казалось, что это собрание, на котором преобладали отделанные красным и золотым генеральские мундиры, было наэлектризовано до предела, что каждое мгновение может произойти опасный взрыв. Особенно сердитые взгляды бросал вокруг себя генерал-полковник Гейтц. Казалось, он хотел пронзить ими полковника Штейдле и майора фон Франкенберга.
   Генерал фон Зейдлиц начал с военного положения, которое для Германии со времени битвы на Волге быстро ухудшалось. Он указал на то, что рано или поздно американцы и англичане высадятся в Европе, и сделал вывод, что Германия не может выиграть войну. Я обратил внимание на то, что при этих словах по собранию прошел гул, и почувствовал, что Зейдлиц, говоривший свободно, теперь несколько сбился. Было видно, что он торопился закончить свое выступление. Когда он призвал к сопротивлению Гитлеру, его речь была прервана многочисленными репликами присутствующих: «Неслыханно!», «Довольно!» Он сел, разочарованный, в то время как вокруг него разразилась буря негодования; на него посыпались даже личные оскорбления. Некоторые генералы направились к двери и хотели покинуть помещение.
   Все это время Паулюс оставался спокойным и хладнокровным. Несколькими успокаивающими «Позвольте, господа!» ему удалось прекратить шум и добиться того, чтобы слово взял генерал-майор Латтман. Он также напомнил о поражениях немцев на фронте и о воздушной войне против Германии. Затем он затронул некоторые события на Волге. Генералы и войска в высшей степени доверяли верховному главнокомандующему. Но он принес их в жертву своему властолюбию, обрек на мучительную гибель лживыми, иллюзорными обещаниями. Я знал, что раньше Латтман был убежденным сторонником нацизма. Теперь в своем выступлении он сводил счеты со своим собственным жизненным путем, стремился пересмотреть свои взгляды. Он говорил очень эмоционально:
   – Жестокая власть Гитлера, которая привела нас и наших родных к трагедии под Сталинградом, ввергнет весь немецкий народ в гигантскую сталинградскую катастрофу, если мы не встанем на ее пути. Поэтому генералы тоже должны покончить со своей сдержанностью и объединиться с единомышленниками для борьбы против Гитлера.
   В отличие от Зейдлица Латтман смог закончить свою короткую речь без помех. Однако выражение лиц у генералов было по-прежнему мрачным. Когда затем полковник Штейдле обосновал необходимость создания Союза немецких офицеров, в цели которого входило свержение Гитлера, заключение перемирия, планомерный отход вермахта на границы рейха и отказ от всех завоеваний, начался настоящий шабаш ведьм. О том, чтобы договориться, нечего было и думать. Генерал-полковник Гейтц даже угрожал полковнику Штейдле пощечинами. Он накричал и на майора фон Франкенберга. Наряду с Гейтцем больше всех шумели Роденбург, Сикст фон Арним, Штрекер и Пфеффер. Группу вокруг Зейдлица называли предателями. Не удостоив их больше взглядом, генералы, ругаясь, вышли из зала.
   Паулюсу был очень неприятен этот скандал. Кухонный персонал и ординарцы слушали все из буфета. Неужели им и руководству лагеря следовало показывать такой спектакль?
   – То, что произошло сейчас в столовой, было более чем недостойным, – сказал он озабоченно, когда мы вернулись в свою комнату.
   Дверь тут же открылась, и вошли Гейтц, Роденбург, Сикст фон Арним и Штрекер.
   – Мы не желаем больше разговаривать с Зейдлицем и его спутниками, – сказал один из них.
   – Мы не позволим поучать себя молодым людям вроде Латтмана, Штейдле и тем более этого Франкенберга, – добавил Гейтц, – но мы хотели бы продолжить наш разговор не в вашей комнате, а в парке.
   Генералы и Паулюс вышли из комнаты. Я остался один и задумался об уроке «корпоративного духа» и «офицерской чести», который я получил сегодня вечером. Через четверть часа появился наш ординарец ефрейтор Эрвин Шульте.
   – Господин фельдмаршал просит вас сойти вниз, – сказал он.
   Несмотря на вечернее время, лагерь был похож на растревоженный пчелиный улей. Все было в движении. Генералы, жестикулируя, ходили взад и вперед по лагерной улице. Паулюс сделал несколько шагов мне навстречу.
   – Генералы предлагают провести завтра после завтрака внутреннее совещание на лестнице в глубине парка. Все должны собраться там незаметно.
   За этим происшествием последовала беспокойная ночь. На следующее утро я встал раньше обычного. Все генералы пунктуально собрались на завтрак. Царило предгрозовое настроение. Мы быстро поели.
   Все постарались незаметно собраться в условленном месте в парке. После короткого, взволнованного обмена мнениями Сикст фон Арним сделал следующий вывод:
   1. Мы отклоняем любое дальнейшее общение с Зейдлицем и его единомышленниками. Никто не будет с ними разговаривать. Тот, к кому они обратятся, не ответит им.
   2. Связь Паулюса с Зейдлицем будет поддерживаться через полковника Адама.
   3. Руководству лагеря будет представлено письмо, в котором мы выразим протест против пребывания группы Зейдлица в лагере и против дальнейшей вербовки в пользу Союза немецких офицеров или Национального комитета «Свободная Германия».
   4. Подготовка письма поручается генерал-лейтенанту Сиксту фон Арниму.
   5. Письмо будет подписано всеми офицерами лагеря.
   Действительно, письмо было подписано всеми генералами. Я тоже поставил под ним свою подпись.
   От фельдмаршала я получил неприятное задание вручить письмо лично коменданту лагеря. Я попросил дежурного офицера доложить обо мне и был тотчас же принят. Советский полковник молча взял бумагу. Я вышел.
   Уже по дороге к начальнику лагеря у меня появилась мысль, что наше заявление, собственно говоря, является чистой провокацией. По Паулюсу тоже было заметно, что последние события были ему крайне неприятны. Непосредственно после скандального собрания он несколько минут спокойно беседовал с майором фон Франкенбергом. Мы знали, что члены группы Зейдлица имели короткие, но деловые беседы с отдельными генералами, например фон Ленски, Шлемером и фон Дреббером. И вот теперь эта коллективная анафема, эта попытка объявить вне закона генерала фон Зейдлица и его спутников.
   – Я все время раздумываю, господин фельдмаршал, – обратился я к Паулюсу, – правильно ли мы сделали, вручив письмо. Ведь Зейдлиц заверил вас и всех нас, что он приехал по собственному побуждению, следуя лишь своей совести и своей глубокой озабоченности судьбой Германии. Никто не поручал ему этого. А мы, военнопленные, обращаемся столь вызывающим образом к советским властям.
   – Вы правы, Адам, я тоже еще раз все продумал. Мы действовали слишком поспешно.
   – Интересно знать, как реагировал бы начальник немецкого лагеря, если бы советские военнопленные офицеры предъявили такие агрессивные требования?
   – Подождем, что будет дальше, – сказал Паулюс, утомленный неприятными спорами.
   Ничего не произошло. Вероятно, это свидетельство высокомерия и упрямства гитлеровских генералов было подшито к делу с улыбкой сожаления.
   К чести Паулюса и наиболее порядочных из генералов, следует сказать, что позднее фельдмаршалу удалось объявить недействительным этот недостойный документ. Каждому в отдельности было предоставлено право решать, какую политическую позицию он займет.
   Генерал фон Зейдлиц и его спутники вновь уехали спустя два дня. Им не удалось склонить генералов в пользу создаваемого Союза немецких офицеров. Даже катастрофа на Волге не смогла оторвать этих «полководцев» от Гитлера. Они все еще преклонялись перед преступным верховным главнокомандующим и обвиняли в предательстве тех, кто хотел помешать новым преступлениям. Однако было бы неправильным рассматривать попытку этой инициативной группы Союза немецких офицеров как провал. Единодушие, «корпоративный дух» были лишь внешними. Именно полный ненависти истерический способ ведения спора закоренелыми упрямцами вызвал затем у трезво мыслящих генералов и у меня самого новые сомнения. Кого я, собственно, должен был ненавидеть? Гитлера и тех, кто, толкнув на гибель 6-ю армию, собирается теперь повести на бойню весь немецкий народ? Или же тех, кто требует свержения Гитлера, чтобы жила Германия?
 
Мой «прямой путь»
   Я всегда воображал, что иду своим прямым путем. Я никогда не уклонялся, а безоговорочно применял свои силы там, где считал нужным. Другим я также, где мог, оказывал товарищескую помощь. Происходя из простой крестьянской семьи, я сделал свою военную карьеру не благодаря связям или интригам, а благодаря усердию, точности, исполнительности, старательности. Мне кажется, я всегда хорошо относился к подчиненным солдатам и офицерам и никогда не был трусом, даже если борьба шла не на жизнь, а на смерть. Без сомнения, все это относилось к моему «прямому пути».
   Со времени ожесточенной битвы на берегу Волги и особенно в результате бесед в плену с такими людьми, как профессор Арнольд, Вильгельм Пик, подполковник Пузырев, не в последнюю очередь также в результате чтения литературы, размышлений и рассуждений во мне росло понимание того, что мой «прямой путь» в одном существенном пункте был самообманом. Я ошибся в действительной цели этого пути, в ответах на вопросы «зачем?» и «куда?». Как солдат, я слепо повиновался приказу. Но верховным главнокомандующим был Адольф Гитлер. В его руках находилась такая огромная власть, какой не имел ни один глава германского государства со времен кайзера Вильгельма II. Он добился такой власти путем насилия, бросая в концентрационные лагеря сотни тысяч политических противников национал-социализма – коммунистов, социал-демократов, либералов, христиан, – хладнокровно уничтожая их или посылая на эшафот. Большинство населения было обработано в нужном духе с помощью изощренной национальной и социальной демагогии и участия в ложном экономическом расцвете, достигнутом в значительной мере за счет вооружений. Пушки, танки, бомбардировщики, истребители, подводные лодки, линейные корабли вырастали как из-под земли. Росли сухопутная армия, военно-воздушные силы и военно-морской флот. Гитлер вел себя все более заносчиво, угрожающе и грубо.
   Германия распространила во всем мире атмосферу страха и ужаса. Еще никогда другие народы не боялись Furor Teutonicus{101} так, как в первые десять лет Третьей империи. Когда гитлеровская Германия сочла себя достаточно сильной, она напала на соседние страны, захватила их, использовала до последней возможности, присоединила к себе. Затем наступил перелом. Он начался с поражений вермахта в Советском Союзе зимой 1941/42 года, завершился уничтожением 6-й армии на Волге и поражением под Курском летом 1943 года.
   Прошло уже полгода с того времени, когда в последнюю ночь в котле, в ночь с 30 на 31 января 1943 года, я размышлял над вопросами: «Когда началась сталинградская трагедия?», «Чем была моя жизнь?», «Счастье или несчастье Германии?». Теперь я многое видел яснее. Прежде всего мне стало ясно, что беззастенчивая гитлеровская политика силы и войны могла стать возможной лишь потому, что генералы «верно» служили Гитлеру, слепо подчинялись, активно помогали ему. Гитлер использовал мой «прямой путь» в целях ведения беспощадной захватнической войны, которая теперь обратилась против немецкого народа как ужасная Немезида.
   Гитлер и его режим уничтожили все этические и правовые основы взаимоотношений между государственным руководством и народом, между командованием вермахта и вермахтом. Если Гейтц, Шмидт, фон Арним и другие генералы все еще сохраняли ему «верность», то тем самым они брали на себя тяжелую вину не только за несчастье, которое уже случилось, но и за все, что еще принесет с собой Молох войны.
   Мой «прямой путь» вынуждал меня отойти от генералов, которые недавно устроили такой недостойный спектакль в своем неистовстве, направленном против попытки переоценки и переориентации, перешли всякие границы, от генералов, которые в своем упрямстве готовы были скорее обратить в развалины весь мир, чем честно разобраться в происходящем.
   Я стыдился post festum{102}, что под влиянием «корпоративного духа» поставил свою подпись под коллективным приговором, предающим анафеме сторонников Союза немецких офицеров. Этого со мной больше не произойдет. Я решил более основательно, чем до сих пор, заняться изучением деятельности и целей Национального комитета «Свободная Германия» и будущего Союза немецких офицеров.
 
Союз немецких офицеров создан
   Лагерь Войково вновь забурлил, когда пришло известие о создании Союза немецких офицеров. 11 и 12 сентября 1943 года в Луневе под Москвой собралось более ста делегатов от пяти офицерских лагерей, а также члены Национального комитета «Свободная Германия» и гости. Тяжелые поражения немцев на всех фронтах явились последним толчком для группы старших офицеров, которые начали действовать в духе движения «Свободная Германия». Инициатива Коммунистической партии Германии и ее Центрального Комитета, а также Национального комитета путем создания собственной организации облегчить офицерам присоединение к движению «Свободная Германия» и тем самым придать этому движению более широкую основу нашла благодатную почву.
   После посещения генералов фон Зейдлица и Латтмана, полковника Штейдле и майора фон Франкенберга в Войкове были к этому готовы. В результате предания их анафеме все было определено окончательно. Теперь стало известно, что генерал фон Зейдлиц был избран председателем Союза немецких офицеров, генерал Эдлер фон Даниэльс, а также полковники Штейдле и ван Хоовен – вице-председателями. Генерал-майоры и д-р Корфес и Латтман вошли в президиум Союза. Чтобы обеспечить постоянное сотрудничество между Национальным комитетом и президиумом Союза немецких офицеров, несколькими днями позже генерал фон Зейдлиц был кооптирован в вице-председатели Национального комитета. Кроме того, состав Национального комитета «Свободная Германия» был расширен путем введения в него фон Даниэльса, Латтмана, д-ра Корфеса и нескольких других офицеров.
   Когда мы узнали обо всем этом из газеты «Фрейес Дейчланд», задающая в Войкове тон группа снова подняла к рик. Она опять подвергла остракизму Зейдлица, Даниэльса, Корфеса и Латтмана. Старик Пфеффер сердито воскликнул:

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

    Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru