Главная

Биография

Приказы
директивы

Речи

Переписка

Статьи Воспоминания

Книги

Личная жизнь

Фотографии
плакаты

Рефераты

Смешно о не смешном





Раздел про
Сталина

раздел про Сталина

Речь рейхсканцлера А. Гитлера в Мюнхене от 8 ноября 1942

Речь рейхсканцлера А. Гитлера в Мюнхене от 8 ноября 1942


[...] — пропуски в записи обращения из-за помех.

Мои немецкие соотечественники и соотечественницы!

Товарищи по партии!

Я думаю, это экстраординарное явление, когда человек после почти 20 лет стоит перед своими старыми последователями, и когда при этом он не ни разу не пересмотрел свою программу за эти 20 лет.

Сегодняшнее собрание больше всего напоминает нам о вечере десятилетней давности, когда мы праздновали в прежнем зале. Оно напоминает нам о том вечере, потому что тогда мы тоже были в самом разгаре очень тяжёлой борьбы. Наша борьба за власть в Германии была столь же судьбоносна, как и борьба, которую мы ведём сегодня. Только в этом году нам стало ясным всё её значение, и если бы в 1933 мы не одержали победы, Германия осталась бы такой же, какой была — бессильной нацией со стотысячной армией, которая обязательно была бы уничтожена.

И в то же самое время, на Востоке поднялся колосс, одержимый одной-единственной целью — обрушиться на ленивую, слабую, раздробленную Европу. И если бы в то время вызов не был принят, то единственная держава, способная успешно противостоять этой опасности, не вошла бы в мировую историю.

Сегодня мы знаем, что скорее всего не осталось бы никакой Европы. Поэтому сражение, которое мы вели тогда, только с виду было внутренней борьбой за власть. В действительности уже тогда это была борьба за сохранение Германии и, в самом широком смысле слова, за сохранение Европы. В то время мы были близки к победе. И всё же, когда 10 лет назад мы собрались в старом зале, никто не знал наверняка, насколько мы были близки к победе. И только одно не обсуждалось, а именно — убеждение в том, что эта победа должна придти и придёт несмотря ни на что.

С этим же убеждением я сейчас стою перед вами, и оно никогда меня не покидало, с того самого дня, когда я, никому в этом городе неизвестный, начал борьбу за души немцев, приобретая всё больше и больше последователей уже и за пределами этого города. И в начале я не мог дать ничего, кроме веры, веры в то, что если кто-то преследует ту же цель, что и я, с неизменной и непоколебимой преданностью и никогда не откажется от неё, но отдаст ради неё всё, тогда к нему присоединятся другие, предназначенные быть его последователями, и наисильнейшая вера от этого ядра будет исходить ко всему народу, и вокруг этого ядра однажды сплотится достойнейшая часть всего народа и, наконец, эта достойнейшая часть народа должна придти к власти в государстве.

И сегодня я стою на тех же позициях. Судьба, или Провидение дадут победу тем, кто больше всего её заслуживают. Мы могли одержать победу раньше, в 1918 году. Но в то время немцы не заслужили победы. Они были робкими и неуверенными в себе. И это было причиной, по которой я, никому тогда не известный, решил создать это движение среди невероятной разрухи и полного краха, причиной, по которой у меня была вера в успех, потому что я видел перед собой не разрушительные явления буржуазно-марксистского мира, но миллионы храбрых людей, которые превзошли самих себя, и которые заколебались лишь оттого, что тыл в тот критический час перестал быть достойным их — вот причина поражения. Тогда я был убеждён, что лишь возродив внутренний порядок в германском народе и сплотив его в крепчайший монолит, можно быть уверенным, что 1918 года больше никогда не повторится.

С тех пор, как я принял это решение, прошло более 20 лет. Десять лет назад у нас была генеральная репетиция, после того, как движение уже столкнулось с самыми сложными проблемами в предшествующий десятилетний период, и многие утратили веру, а наши противники говорили, что мы уже мертвы. Нам нужно просто вспомнить то время. Движение, которое только что было готово захватить власть, полностью развалилось. Его лидеры из-за своей активности были убиты, либо ранены, либо сидели в тюрьмах, либо были в бегах.

И всё же — всего лишь десяти лет хватило, чтобы всё движение возродилось и пепла, подобно фениксу. И когда мы собрались тут 10 лет назад, у нас была иная проблема. Многие — особенно враги — считали, что мы потеряли наш шанс, потому что не воспользовались моментом, когда нам предлагали кое-что, способное только обременить движение, но не служащее его реальным целям. Тогда я так же стоял перед вами, мои старые товарищи по партии, с такой же верой, как и сейчас, абсолютно убеждённый, что победа будет за теми, кто заслужит её, и поэтому наша единственная задача будет состоять в том, чтобы заслужить победу.

И когда сейчас, спустя 10 лет, я снова переживаю то время, я могу сказать никому Провидение не даровало больших успехов, чем нам. Чудеса, которых мы добились за последние три года, противостоя целому враждебному миру, уникальны в истории, особенно кризисы, которые, естественно, у нас часто бывали за эти годы.

Я только хочу напомнить вам об одном великом кризисе, через который мы прошли — в Норвегии, где действительно было жарко, и тогда мы спрашивали сами себя — сможем ли мы удержать Нарвик? Неужели завоевание Норвегии сорвётся? Одно было необходимо тогда — безграничная вера, чтобы не падать духом, и эта вера в конце концов была вознаграждена. Далеко от родины, соединённые с ней лишь единственной линией уверенной связи, небольшие, героические германские силы — сражались. Наконец им пришлось эвакуироваться из Нарвика. Наши противники ликовали. Но, благодаря храбрости и фанатической решимости не сдаваться ни при каких обстоятельствах, окончательная победа была за нами, а не за нашими противниками.

Если мы оглянемся на прошлое, и дадим его картинам пройти перед нашими глазами, одно станет очевидным для нас: мы противостоим тем же врагам, что и всегда, ничего не изменилось. В Великой войне были те же противники, которых мы должны победить в этой войне и есть только одно, что разнится по сравнению с прошлым — прежде всего, более ясное понимание мотивов действий наших врагов, и движущих сил и, во-вторых, наши достижения за это время, не имеющие аналогов в мировой истории.

Возможно, многие спросят себя — почему мы сражаемся так далеко от дома, на таких огромных расстояниях. Мы сражаемся на таких огромных расстояниях, чтобы защитить нашу родину, чтобы сохранить её, удерживать войну от неё подальше, насколько возможно, иначе её судьбой станет то, что сейчас испытывают (и должны испытывать) лишь некоторые германские города. Поэтому предпочтительнее держать линию фронта на расстоянии в 1 000 и, если необходимо, в 2 000 километров от границ Империи, чем держать фронт у самых границ Империи.

Наши противники те же самые, и за ними стоит всё та же вечная движущая сила, международное еврейство. И это вовсе не случайность, что наши внутренние враги теперь стали внешними. Внутри страны они были объединены в "коалицию", которая там слишком хорошо известна, которая объединяла всех врагов Империи, — начиная с "Frankfurter Zeitung", и всей шайки биржевых спекулянтов и заканчивая "Rote Fahne" в Берлине, — и всех, что между ними.

И вне страны мы видим ту же самую коалицию, что и раньше, от руководителя международной масонской ложи, наполовину еврея Рузвельта и его еврейского мозгового треста, до еврейства чистой воды в марксистско-большевистской России. Это те же самые враги, что и раньше, те же самые противники, что и тогда. В Мировой войне они были нашими внешними врагами, в нашей борьбе они были внутренними врагами, и теперь, для национал-социалистического государства они снова внешние враги.

И, опять же, никакая не случайность то, что то же самое государство, которое в то время считало, что может добиться краха Германии потоками лживой пропаганды, сейчас снова призвало человека с такой же миссией. Тогда его имя было Вильсон, сейчас — Рузвельт. Германия того времени, без какой-либо государственной политики национального образования, без какого-либо освещения еврейского вопроса, пала жертвой пропагандистского нападения.

Величайшая ошибка наших врагов — они воображают, что это случится во второй раз. В то время мы были, пожалуй, наиболее организованными людьми в мире, и сейчас мы — без сомнения — наиболее организованные люди в мире. И если кто-то в остальной части мира воображает, что может расколоть этот народ, он не имеет представления о сердце этого народа, о мощи, о знании, которое сегодня ведёт народ — о национал-социалистической партии, и её могучей организации.

И у него нет понятия о том, чего достигло это движение с тех пор, как увлекло народ своими достижениями, насколько полно оно приблизилось к социалистическим идеалам — к свободе от международного плутовства и лживых посулов, насколько оно реализовало эти идеалы — ни одно другое государство даже близко не подобралось к этому, не говоря уже о том, чтобы догнать нас.

Поэтому я спокоен, когда стою перед любым немцем, сражающимся на Востоке, или приехавшим домой в отпуск, я могу сказать каждому из них — только взгляните на нашу организацию. Сравните наши города, рабочие посёлки, которые мы строим, нашу социальную организацию с тем, что вы видите на той стороне. Сравните участь и долю германского фермера с участью русского фермера. Сравните всё, мой дорогой друг, и тогда скажите, кто управляет лучше и, прежде всего, у кого более благородные намерения?

Ни один человек пока ещё не ответил ничего кроме такого мнения: социалистическое государство может строится где угодно, но только в Германии оно простроено фактически. Это ещё одна причина, по которой остальной мир так рьяно защищает капиталистические интересы и нападает на нас. Эта мировая комбинация даже сейчас всё ещё претендует, чтобы управлять миром согласно своим частным капиталистическим интересам, управлять и, если необходимо, биться за это.

Например, когда несколько дней назад г-н Иден, этот обыкновенный сноб, надушенный хулиган, заявил: "Мы, англичане, обладаем опытом в управлении", ему можно было ответить только одно: "В управлении? В эксплуатации! В разграблении!". О каком опыте управления можно говорить, когда страна с населением в 46 миллионов человек хозяйничает на 40 миллионах квадратных километров по всему миру, а к началу войны в этой стране — 2,5 миллиона безработных?

Где же искусство управления, не говоря уже об искусстве лидерства? Это просто навыки грабежа. И тот же самый человек говорит: "У нас замечательный инстинкт к идеализму и материальным ценностям". Да, действительно инстинкт. Они разрушили идеализм повсюду, они награбили материальных ценностей, и всегда грабили и отбирали их только грубой силой. За 300 лет эта нация угнетала и обирала нацию за нацией, народ за народом, расу за расой.

Если они действительно были такими блестящими правителями, то они должны уйти из Индии после того, как индийский народ однозначно высказал свой желание; уйти и ждать — позовут ли их индусы снова. Но они слишком осторожны, чтобы уйти, они знают, как замечательно управлять, и у них одни общие мысли на уме — грабить; независимо от того, где эти мысли, под марксистской кепкой, либо под капиталистическим цилиндром.

Нет, друзья мои, они не знают, как управлять Они умеют только порабощать народы и обрекать их на нищету ради собственной выгоды. Горстка людей — очень богатых, ясное дело — еврейского и не еврейского происхождения определяет судьбы мира. И мы можем сказать объективно, что сама Германия была примером способности этих людей к управлению. Тогда, в 1918 году, Империя рухнула и ослеплённый германский народ обратился к этим людям, в слепой вере, в надежде, что ему покажут путь к светлому будущему, без нищету, путь к демократической, а не национал-социалистической, Германии.

Нас, национал-социалистов, бы не было вообще, если бы эту "демократическую Германию" не разграбили, не унизили. Они хотели сделать из Германии вторую Индию, и их попытка едва не увенчалась успехом. Миллионы людей не имели никаких средств к существованию, миллионы перебивались временными заработками, — вот что они принесли нам. Десятки, сотни тысяч крестьян были лишены собственной земли, — вот что они принесли нам ещё. Из-за них коммерция и товарооборот замерли окончательно, и все социальные гарантии были отменены. Они проводили на нас свои "правительственные эксперименты", как в Индии, как в любом другом месте.

И когда этот головотяп, — я не могу его охарактеризовать иначе, — или любой другой рузвельтоподобный заявляет, что собирается спасти Европу американскими методами, единственное, что я могу ему сказать, чтобы этот джентльмен лучше всего спасал бы свою страну, а ещё лучше, не ввязывался в войну вообще. Это бы принесло больше пользы для 13 миллионов безработных, чем ввергать мир в войну, но он развязал войну, потому что не может решить внутренние проблемы, и потому что вознамерился заняться грабежом, как и его британские союзники, и не ради идеи, а исключительно ради прибыли — мистер Рузвельт, в отличии от идкалиста-англичанина, вовсе не идеалист.

Из-за этого "искусства управления" наших противников и его ужасных результатов в "демократической Германии", национал-социалистическое движение постепенно расширялось. Если бы они действительно сделали Германию счастливой, у меня не было бы никаких оснований участвовать в этом движении день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем, и год за годом.

Вы, мои старые соратники, знаете, что тогда я не благоденстовал. Я не ораторствовал по замечаетльным клубам там и сям, и не грелся у камина, проводя время в дружеских беседах. В то время я носился по германским землям от севера до юга и с востока до запада, изнашивая себя ради спасения моего народа от нищеты, в которую его ввергли эти правители, представители мирового капитализма.

В то время мы жаждали покончить с еврейско-большевистским заговором. И, наконец, мы покончили с ним. И, как только, с огромным трудом, нам это удалось, другой мир немедленно начал свою политику изоляции.

В то время Германия была кайзеровская. Сейчас Германия — национал-социалистическая. В то время был кайзер. Сейчас — я. Разница только в одном: тогдашняя Германия в теории была империей, а фактически внутренне раздробленным государством.

Тогда кайзеру недоставало сил, чтобы бороться против этих врагов. Но во мне эта сила противостоит противнику, который даже не думает о слове "капитуляция".

Всегда, с тех пор, когда я был мальчишкой — в то время это можно было назвать неподходящим поведением, но, возможно, это высшее достоинство — у меня была привычка оставлять за собой последнее слово. И пусть не сомневаются наши враги, что в прошые времена Германия сложила оружие в четверть двенадцатого. Мой принцип — я не остановлюсь раньше пяти минут первого. Мои внутренние враги узнали это десять лет назад. Они тоже не верили этому и на самом деле в этом нет ничего удивительного, потому что естественная позиция моих тогдашних внутренних врагов отличалась от позиции моих сегодняшних внешних врагов, потому что тогдашние внутренние враги — о Боже — вы знаете, мои товарищи по партии, когда я начал, уже тогда было легко предсказать, что все мои труды должны претерпеть неудачу. С одной стороны — мощь прессы, мощь капитала, этот заговор влиятельных кругов, эти парламентарии, мелкие политиканы и так далее, и профсоюзы, с другой стороны союзы предпринимателей, и Рейхстаг. Как мог один-единственный человек, с небольшой группой сторонников, одолеть всё это? И даже в 1932 году они полагали, что он потерпит неудачу, потому что они говорили: "Мы всё ещё сильнее, за нами всё ещё больше людей".

Сегодня я должен сказать, что они задохнулись, они уже мертвы, в действительности мы оказались сильнее. Когда я сравниваю число людей в нашем лагере, кто сражается на нашей стороне, кто трудится на нашей стороне, это число превышает число тех, кто противостоят нам. Нет больше никакого сравнения с ситуацией того времени. И есть кое-что ещё — теперь эта борьба ведётся военными средствами.

Сейчас, мои товарищи по партии, за нами великая германская история. Англичане говорят, что они никогда не проигрывали войн. Они програли множество войн, но в каждой войне они воевали до последнего союзника. Это правильно, это отличает английский метод ведения войны от нашего. У Германии великая история, и мне нужно выбрать лишь одного героя и сравнить его судьбу с нашей судьбой — это Фридрих Великий, против которого в самые его трудные времена сражалась коалиция — 54,000,000 человек против 3,900,000.

И сегодня, когда я сравниваю наше положение с его — наши укрепления, наши фронты далеко продвинулись от наших границ повсюду — я должен сказать, что наши враги совершенно тупы, если они воображают, что могут сокрушить Германию. И особенно, если они воображают, что могут испугать меня тем или иным способом. Я прекрасно знаю, что битва — очень тяжёлое дело, и это различие между мной и человеком, так сказать, вроде Черчилля. Черчилль сказал, что мы — рейхсмаршал и я — произнесли недавно жалостливые речи. Ну, я не знаю — если бы я бил кого-нибудь справа и слева, а он сказал, что это совершенное пораженчество, тогда можно было бы и посмеяться.

С 1939 году у меня не было оснований для скулежа. Перед тем, конечно, мне было очень грустно, потому что я сделал всё, чтобы предотвратить войну. Недавно Свен Хедин издал книгу, в которой он полностью приводит моё предложение полякам, которое в своё время было передано через англичан. Скажу, что когда недавно перечитывал его, то меня пробирала дрожь — могу только благодарить Провидение, что это предложение не было принято.

Если бы в то время это предложение было принято, то, руководствуясь известными мне теперь фактами, ясно. что Данциг был бы немецким, что и говорить, но всё остальное осталось бы, как было. Мы решали социальные проблемы, мы были трудились, украсили наши города, основали цветущие поселения, проложили дороги, построили школы, мы бы создали настоящее национал-социалистическое государство.

И тогда, конечно, мы потратили ли бы совсем немного на Вермахт, и однажды буря с Востока пронеслась бы сквозь Польшу и, прежде, чем мы бы узнали об этом, преодолела 150 — всего лишь — километров, отделявшие Берлин от восточной границы. Я благодарю господ, отказавших мне тогда. Во всяком случае, три года назад я не мог предположить такого развития событий. Три года назад мне было грустно из-за этого и поэтому, когда Польская кампания подходила к концу, я хотел ещё раз протянуть руку с предложением мира — который был взаимовыгоден — этим врагам. Как вы знаете, мне отказали. Тогда я был вынужден начать другую кампанию.

В 40-м я попробовал вновь предложить мир. Он него опять отказались. С этого момента мне стало ясно, что предлагать мир бесполезно, потому что наши враги каждое мирное предложение рассматривают как слабость, и это на самом деле наносит ущерб Германской империи. Поэтому было бы неправильно предпринимать нечто подобное снова. Для меня ясно — и только это сейчас имеет значение — либо страна, либо мир должны пасть. Мы не падём, следовательно падёт мир.

Вы помните, мои старые товарищи по оружию, как часто, таким же образом, я протягивал руку дружбы своим внутренним врагам. Как долго я обхаживал их. Какую боль они мне причиняли. Что только я не делал, чтобы добиться разумного взаимопонимания! Только после того, как всё было испробовано, и причины разногласия остались, я решился на единственно верные меры. И тут мы обязаны нашим коричневорубашечникам, мы обязаны нашим штурмовым отрядам, мы обязаны нашим СС; настал час, когда мы избавились от наших врагов, и как избавились! Эта внутренняя борьба была только на первый взгляд легче борьбы внешней. В действительности люди, которые вели внутреннюю борьбу, в своё время сражались с внешней угрозой, и сейчас они ведут и внутреннюю и внешнюю борьбу, потому что, мои товарищи по партии, для нас, национал-социалистов, это предмет гордости.

Когда сражалась буржуазная Германия, Германия, состоящая из марксистов, буржуа и центра, тогда, в качестве примера, на войне погибли два депутата Рейхстага — из более чем 2 миллионов погибших всего. Национал-социалистический Рейхстаг уже потерял 39 депутатов на полях сражений из общего числа потерь — менее 350 тысяч человек. Да, это, конечно, большая разница, и когда я вычисляю эту разницу, то могу с полным основанием сказать, что везде, где держат фронт мои штурмовики, мои товарищи по партии, или эсэсовцы, они выполняют свои обязанности образцово.

Здесь, в Империи, тоже произошли перемены. Прежде всего, они связаны с пониманием разницы: мы знаем, какая судьба нам уготована, если победит другой мир. Поскольку нам это известно, и известно очень хорошо, нет даже мысли о компромиссе. Когда эти джентльмены время от времени делают нам мирные предложения, они делают их прежде всего для собственных народов. От нас больше не будет мирных предложений. Последнее было сделано в 1940 году.

Остаётся только одно — сражаться. То же самое я однажды сказал внутренним врагам: "С вами невозможно договориться миром, вы хотите войны, и вы получите её". С тех пор внутренние враги нас не беспокоят.

Была в Германии другая сила, огромная сила, которая узнала, что национал-социалистические пророчества — не просто слова; эта огромная сила, которой мы обязаны наши главными бедами — международное еврейство. Вспомните заседание в Рейхстаге, когда я сказал: "Если еврейство воображает, что может развязать мировую войну для уничтожения европейских рас, то ошибается: результатом будет не истребление европейских рас, а истребление евреев в Европе".

Меня всегда высмеивали как пророка. Из тех, кто тогда смеялся, бесчисленное множество сегодня уже не смеется, а те, кто все еще смеется, скоро, пожалуй, тоже перестанут. Сознание этого распространяется через Европу по всему миру. Интернациональное еврейство будет распознано во всей своей демонической опасностию. Об этом мы, национал-социалисты, позаботимся. В Европе эта опасность уже осознана, и одно государство за другим присоединяется к нашим законам. Таким образом, в этой могучей схватке остается одна-единственная возможность — полного успеха; да и есть ли вообще причины сомневаться в этом успехе?

Если проследить за пропагандой наших противников, ее можно охарактеризовать выражением: "Радостно взвизгивающая и до смерти огорченная". Малейший успех где-нибудь и они уже просто кувыркаются от восторга. Вот они нас уже уничтожили! А потом листок календаря переворачивается и они опять совершенно огорченные и подавленные. Приведу хотя бы один пример.

Если проштудировать советские военные сводки начиная с 22 июня 1941 г., в них каждый божий день можно прочитать: "бои незначительного характера" или же "бои значительного характера". "Мы трижды сбили все немецкие самолеты". Тоннаж якобы потопленных ими судов в Балтийском море превышает весь тоннаж, который Германия вообще имела перед войной. Они уничтожили столько наших дивизий, сколько мы и восстановить не смогли бы. Но прежде всего: они постоянно бьются на одном и том же месте. А потом они время от времени, так, недели через две, скромно сообщают: "Мы оставили еще один город". В общем и целом, если верить им, они с 22 июня успешно сражаются на одном и том же месте, а мы вечно оказываемся отброшенными. При таком непрерывном отбрасывании мы теперь потихоньку дошли до Кавказа. Я говорю "потихоньку"!

Я это говорю для моих противников, а не для наших солдат. Ведь темпы продвижения наших солдат на Востоке гигантские. И то расстояние, которое они снова прошли и в этом году, тоже огромно, не имеет примера в истории.

То, что я поступаю не так, как хотелось бы другим, объясняется вот чем: я сначала обдумываю, чего, по всей вероятности, хотят другие, а потом делаю принципиально иначе. Если герр Сталин, как видно, ожидал, что мы ударим в центре, то я вовсе не пожелал наступать там, не столько потому, что герр Сталин, вероятно, думал так, а потому, что мне это было не столь уж и важно. Я хотел выйти к Волге, причем именно в определенном месте, у определенного города. Случайно он носит имя самого Сталина, но не думайте, что я рвался туда по этой причине.

На самом деле этот город мог назаваться как угодно. Он важен исключительно тем, что это важный пункт, ведь там мы отрезаем транспортные пути, по которым перевозятся 30 миллионов тонн грузов, в том числе 9 миллионов тонн нефти. Туда стекалась вся пшеница из гигантских областей Украины, Кубани, чтобы затем быть транспортированной на север. Там добывалась марганцевая руда. Там находился гигантский перевалочный пункт. Я хотел захватить это всё. И вы знаете, мы люди скромные, нам много не надо, мы это и получили; там остались невзятыми всего каких-то несколько совсем мелких местечек.

Некоторые говорят: а почему же вы не сражаетесь там? Да потому, что я не хочу иметь там второй Верден, а предпочитаю добиться этого при помощи совсем небольших ударных групп. Время не имеет значения. По Волге теперь не ходит ни одно судно — вот что самое главное!

Нас также упрекают: почему мы так долго выжидали под Севастополем? Да потому, что я и там не хотел устраивать гигантскую массовую бойню. И так пролилось крови больше, чем достаточно. Но Севастополь пал в наши руки, и Крым тоже оказался в наших руках. Мы настойчиво и упорно достигали цель за целью.

И если враг, со своей стороны, собирается наступать, не подумайте только, что я хочу его упредить! Пусть себе наступает, если ему охота, ибо оборона дело все-таки более дешевое. Пусть себе наступает, он при этом тяжко истечет кровью, а мы сможем заткнуть бреши.

Во всяком случае, русские не стоят на Пиренеях или у Севильи, а ведь это такое же расстояние, как для нас сегодня расстояние до Сталинграда или, скажем, до Терека. А мы все-таки там стоим, и это оспоришь. В конце концов, это факт

Естественно, когда совершается то, чего раньше никто не делал, некоторые заявляют, что это — ошибка. Они озираются по сторонам и говорят: “То, что немцы пошли на Киркенес или на Нарвик, а теперь, к примеру, на Сталинград, - огромная ошибка. Что они забыли в Сталинграде? Сталинград — это капитальная ошибка, стратегическая ошибка”. А мы просто подождём и посмотрим, было ли это стратегической ошибкой.

    Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru