Главная

Биография Сталина

Статьи
Воспоминания

Статьи о Великой Отечественной войне

Книги о войне, о Сталине

Стихи о Сталине

Личная жизнь Сталина

Рефераты

Фотографии
плакаты

Смешно о не смешном

Полное собрание сочинений:
сочинения. том 1
сочинения. том 2
сочинения. том 3
сочинения. том 4
сочинения. том 5
сочинения. том 6
сочинения. том 7
сочинения. том 8
сочинения. том 9
сочинения. том 10
сочинения. том 11
сочинения. том 12
сочинения. том 13
сочинения. том 14
сочинения. том 15
сочинения. том 16


Двадцать писем к другу - Личная жизнь Сталина на http://tyrant.ru Главная (раздел про Сталина) >> Личная жизнь Сталина >> Светлана Аллилуева "20 писем к другу"


Двадцать писем к другу

18

Когда мне приходится теперь, в наши дни, читать и слышать, что мой отец при жизни сам себя считал чуть ли не богом, - мне кажется очень странным, что это могут утверждать люди, близко знавшие его... Отец, правда, особым демократизмом в жизни никогда не отличался, но богом он себя не воображал...

В последнее время он жил особенно уединенно; поездка на юг осенью 1951 года была последней. Больше он не выезжал из Москвы и почти все время находился в Кунцево, которое все перестраивали и перестраивали. В последние годы, рядом с большим домом, выстроили маленький деревянный дом, - там лучше был воздух; в комнате с камином отец часто и проводил дни. Никакой роскоши там не было, - только деревянные панели на стенах и хороший ковер на полу были дорогими.

Все подарки, присылавшиеся ему со всех концов земли, он велел собрать и передать в музей, - это не из ханжества, не из позы, - как многие утверждают, - а оттого, что он в самом деле не знал, что ему делать со всем этим изобилием дорогих и даже драгоценных вещей - картин, фарфора, мебели, оружия, утвари, одежды, национальных изделий, - он не знал, зачем это все ему...

Изредка он что-либо отдавал мне - национальный румынский или болгарский костюм, но вообще, даже то, что присылалось для меня, он считал недопустимым использовать в быту. Он понимал, что чувства, которые вкладывались в эти вещи, были символическими, и считал, что и относиться к этим вещам следует, как к символам. В 1950 открыли в Москве "Музей подарков", и мне часто приходилось слышать от знакомых дам (при жизни отца, да и после его смерти): - "Ах, там был такой чудесный гарнитур! А какая радиола! Неужели вам не могли этого отдать?" Нет, не могли!

После возвращения из Грузии я видела отца всего два раза. Я уже говорила о том, как в годовщину октября осенью 1952 года я поехала к нему на дачу со своими детьми.

И потом я была у него 21 декабря 1952 года, в день, когда ему исполнилось семьдесят три года. Тогда я и видела его в последний раз.

Он плохо выглядел в этот день23. По-видимому, он чувствовал признаки болезни, может быть, гипертонии - так как неожиданно бросил курить и очень гордился этим - курил он, наверное, не меньше пятидесяти лет. Очевидно, он ощущал повышенное давление, но врачей не было. Виноградов был арестован, а больше он никому не доверял и никого не подпускал к себе близко. Он принимал сам какие-то пилюли, капал в стакан с водой несколько капель йода, - откуда-то брал он сам эти фельдшерские рецепты; но он сам же делал недопустимое: через два месяца, за сутки до удара, он был в бане (построенной у него на даче в отдельном домике) и парился там, по своей старой сибирской привычке. Ни один врач не разрешил бы этого, но врачей не было...

"Дело врачей" происходило в последнюю зиму его жизни. Валентина Васильевна рассказывала мне позже, что отец был очень огорчен оборотом событий. Она слышала, как это обсуждалось за столом, во время обеда. Она подавала на стол, как всегда. Отец говорил, что не верит в их "нечестность", что этого не может быть, - ведь "доказательством" служили доносы доктора Тима-шук, - все присутствующие, как обычно в таких случаях, лишь молчали...

Валентина Васильевна очень пристрастна. Она не хочет, чтобы на отца падала хоть какая-нибудь тень. И все-таки, надо слушать, что она рассказывает, и извлекать из этих рассказов какие-то здравые крупицы, - так как она была в доме отца последние восемнадцать лет, а я у него бывала редко.

Меня многие осуждали за это. Мне говорили: "Ну, что ты не поедешь к отцу? Позвони, спроси. Скажет - нельзя, попозже позвони, когда-нибудь он найдет время".

Быть может, это справедливо. Быть может, я была слишком щепетильна. Но когда он отвечал мне злым, раздраженным голосом - "я занят" и бросал трубку телефона, то я после этого уже, целые месяцы, долго не могла собраться с духом и позвонить.

И вот я у него последний раз, - но я ведь не знала, что это - последний раз. Обычное застолье, обычные лица24, привычные разговоры, остроты, шутки многолетней давности. Странно - отец не курит. Странно - у него красный цвет лица, хотя он обычно всегда был бледен (очевидно, было уже сильно повышенное давление). Но он, как всегда, пьет маленькими глотками грузинское вино - слабое, легкое, ароматное.

Странно все в комнате - эти дурацкие портреты писателей на стенах, эти "Запорожцы", эти детские фотографии из журналов... А, впрочем, - что странного, захотелось человеку, чтобы стены не были голыми; а повесить хоть одну из тысяч дарившихся ему картин, он не считал возможным. Правда, в углу комнаты висит в раме китайская вышивка, - яркий огромный тигр, - но она висит там еще с довоенных времен, это уже привычно.

Застолье было обычным, - ничего нового. Как будто мир вокруг не существует. Неужели все эти, сидящие здесь люди, еще сегодня утром не узнали что-нибудь свежего и интересного со всех концов мира? Ведь они же располагают информацией, как никто иной, но похоже, что не располагают.

Когда я уходила, отец отозвал меня в сторону и дал мне деньги. Он стал делать так в последние годы, после реформы 1947 года, отменившей бесплатное содержание семей Политбюро. До тех пор я существовала вообще без денег, если не считать университетскую стипендию, и вечно занимала у своих "богатых" нянюшек, получавших изрядную зарплату.

После 1947 года отец иногда спрашивал в наши редкие встречи: "Тебе нужны деньги?" - на что я отвечала всегда "нет". - "Врешь ты, - говорил он, - сколько тебе нужно?" Я не знала, что сказать. А он не знал ни счета современным деньгам, ни вообще сколько что стоит, - он жил своим дореволюционным представлением, что сто рублей - это колоссальная сумма. И когда он давал мне две-три тысячи рублей, - неведомо, на месяц, на полгода или на две недели, - то считал, что дает миллион...

Вся его зарплата ежемесячно складывалась в пакетах у него на столе. Я не знаю, была ли у него сберегательная книжка, - наверное нет. Денег он сам не тратил, их некуда и не на что было ему тратить. Весь его быт, дачи, дома, прислуга, питание, одежда, - все это оплачивалось государством, для чего существовало специальное управление где-то в системе МГБ, а там - своя бухгалтерия, и неизвестно сколько они тратили... Он и сам этого не знал. Иногда он набрасывался на своих комендантов и генералов из охраны, на Власика, с бранью: "Дармоеды! Наживаетесь здесь, знаю я, сколько денег у вас сквозь сито протекает!" Но он ничего не знал, он только интуитивно чувствовал, что улетают огромные средства... Он пытался как-то провести ревизию своему хозяйству, но из этого ничего не вышло - ему подсунули какие-то выдуманные цифры. Он пришел в ярость, но так ничего и не мог узнать. При своей всевластности он был бессилен, беспомощен против ужасающей системы, выросшей вокруг него как гигантские соты, - он не мог ни сломать ее, ни хотя бы проконтролировать... Генерал Власик распоряжался миллионами от его имени, на строительство, на поездки огромных специальных поездов, - но отец не мог даже толком выяснить где, сколько, кому... Он понимал, что, должно быть, мне все-таки нужны деньги. Последнее время я училась в аспирантуре Академии общественных наук, где была большая стипендия, так что я была сравнительно обеспечена. Но отец, все-таки, изредка давал мне деньги и говорил: "А это дашь Яшиной дочке"...

В ту зиму он сделал много для меня. Я тогда развелась со своим вторым мужем и ушла из семьи Ждановых. Отец разрешил мне жить в городе, а не в Кремле - мне дали квартиру, в которой я живу с детьми по сей день. Но он оговорил это право по-своему - хорошо, ты хочешь жить самостоятельно, тогда ты не будешь больше пользоваться ни казенной машиной, ни казенной дачей. "Вот тебе деньги - купи себе машину и езди сама, а твои шоферские права покажешь мне", - сказал он. Меня это вполне устраивало. Это давало мне некоторую свободу и возможность нормально общаться с людьми, - живя снова в Кремле, в нашей старой квартире, это было бы невозможно.

Отец не возражал, когда я сказала, что ухожу от Ждановых. - "Делай, как хочешь", - ответил он. Но он был недоволен разводом, это было ему не по сердцу...

"Дармоедкой живешь, на всем готовом?" - спросил он как-то в раздражении. И, узнав, что я плачу за свои готовые обеды из столовой, несколько успокоился. Когда я переехала в город в свою квартиру, - он был доволен; хватит бесплатного жительства... Вообще, никто так упорно, как он, не старался прививать своим детям мысль о необходимости жить на свои средства. "Дачи, казенные квартиры, машины, - все это тебе не принадлежит, не считай это своим", - часто повторял он...

Он и сейчас, в последний раз дал мне пакет с деньгами и напомнил: "А это - отдай Яшиной дочке".

Я уехала. Я хотела приехать еще раз в воскресенье 1-го марта, - но не смогла дозвониться. Система была сложной, - надо было сперва звонить к "ответственному дежурному" из охраны, который говорил, "есть движение" или "движения пока нет", - что означало, что отец спит или читает в комнате, а не передвигается по дому. Когда "не было движения", то и звонить не следовало; а отец мог спать среди дня в любое время, - режим его был весь перевернут.

А на утро 2-го марта 1953 меня вызвали с занятий в Академии и велели ехать в Кунцево... Я уже это все описала. Я с этого начала. Но это не конец. Я еще не хочу кончать мои письма.


Примечания.

23. Наверное в связи с болезнью он дважды, после 19-го съезда (октябрь 1952), заявлял в ЦК о своем желании уйти в отставку. Этот факт хорошо известен составу ЦК, избранному на 19-м съезде.
24. В самое последнее время обычными лицами были: Берия, Маленков, Булганин и Микоян. Появлялся и Хрущев. С 1949-го года, после ареста его жены, Молотов был фактически не у дел, и его даже в дни болезни отца не позвали. Надо сказать, что в это самое последнее время даже давнишние приближенные отца были в опале: неизменный Власик сел в тюрьму зимой 1952 года, и тогда же был отстранен его личный секретарь Поскребышев, служивший ему около 20-ти лет.

начало предисловие-1 предисловие-2 16 июля 1963 г. письмо1 письмо2 письмо3 письмо4 письмо5 письмо6 письмо7 письмо8 письмо9 письмо10 письмо11 письмо12 письмо13 письмо14 письмо15 письмо16 письмо17 письмо18 письмо19 письмо20

<< В первый день войны Ольга Чехова сказала Геббельсу: "Германия не сможет победить СССР" Сталин редко ходил в библиотеку и вел беспорядочные отношения с женщинами >>

Раздел про
Гитлера:


  Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru