Главная

Биография Сталина

Статьи
Воспоминания

Статьи о Великой Отечественной войне

Книги о войне, о Сталине

Стихи о Сталине

Личная жизнь Сталина

Рефераты

Фотографии
плакаты

Смешно о не смешном

Полное собрание сочинений:
сочинения. том 1
сочинения. том 2
сочинения. том 3
сочинения. том 4
сочинения. том 5
сочинения. том 6
сочинения. том 7
сочинения. том 8
сочинения. том 9
сочинения. том 10
сочинения. том 11
сочинения. том 12
сочинения. том 13
сочинения. том 14
сочинения. том 15
сочинения. том 16


Двадцать писем к другу - Личная жизнь Сталина на http://tyrant.ru Главная (раздел про Сталина) >> Личная жизнь Сталина >> Светлана Аллилуева "20 писем к другу"


Двадцать писем к другу

17

Весной 1943 года я окончила школу. С отцом мы не встречались и даже не разговаривали по телефону четыре месяца, с того дня 3-го марта. Лишь в июле я позвонила к нему и сказала, что школу окончила. "Приезжай!" - буркнул он.

Я показала ему аттестат и сказала, что хочу поступать в университет, на филологический. Меня тянуло к литературе, и это же советовала мне Анна Алексеевна, наша школьная учительница.

"В литераторы хочешь! - недовольно проговорил отец, - так и тянет тебя в эту богему! Они же необразованные все, и ты хочешь быть такой... Нет, ты получи хорошее образование, - ну хотя бы на историческом. Надо знать историю общества, - литератору тоже это необходимо. Изучи историю, а потом занимайся, чем хочешь..." Таково было его резюме. И хотя оно было слишком категоричным, а я уже собралась с подругой вместе подавать на филологический, - я, все-таки, еще раз поверила авторитету отца и поступила на исторический факультет.

Я никогда не жалею об этом. Школа, полученная на истфаке, оказалась полезной. Только отец не предугадал, что из меня не получится "образованного марксиста" - как ему хотелось; получилось что-то совсем наоборот, именно благодаря изучению истории общества.

В доме стало опять тихо и скучно. Зубалово с весны 1943 года "закрыли": отец сказал, что мы превратили его в вертеп. Бабушку и дедушку, приехавших летом, поместили в дом отдыха "Сосны".

Гуля, дочь Яши, вернулась к своей матери, которая два года пробыла в тюрьме, по страшной статье, каравшей родственников тех, кто сдался в плен. (Все, кто попал в плен, даже будучи ранеными - как Яша - считались "сдавшимися врагу". Правительство бросило на произвол, таким образом, во время войны миллионы своих пленных солдат и офицеров, отказавшись от какой-либо заботы об их дальнейшей судьбе. Не мудрено ли, что многие из них не захотели потом вернуться домой?..)

Василий был изгнан из Зубалова, - как и я, - "за разложение" и - по личному приказу отца (в его качестве министра обороны!) - получил десять суток карцера.

На кремлевской квартире тоже был разгром. Александра Николаевна Накашидзе, к великой моей радости, получила "доносчику - первый кнут!" и была выставлена вон из нашей квартиры. Шпионство за мной, копанье в моих тетрадках и письмах, подслушивание телефонных разговоров с Каплером и т.п. ее не спасли... Отцу надоела ее глупость, - к тому же она плохо справлялась со своими функциями и не "уберегла" меня от соблазнов... Она срочно вышла замуж за одного ответственного грузинского товарища и навсегда отбыла из нашего дома, - чему была и сама несказанно рада...

Осенью 1943 года, когда я пошла в университет, был "отменен" и дядька мой М.Н.Климов, - я умолила отца упразднить эту "охрану", так как невозможно было срамиться перед студентами. Отец неожиданно понял меня и согласился...

Только няня моя оставалась со мной еще долго - до самой своей смерти в 1956 году. Она по-прежнему что-то шила в своей комнате рядом с моей, стрекотала там ее швейная машинка. Иногда она тихонько приносила ко мне тарелку с очищенными и нарезанными яблоками или чай с маленькими тартинками, - а я сидела, уткнувшись в свои книжки.

С отцом я стала видеться крайне редко. Он перестал приезжать обедать домой, как раньше, и стал уезжать к себе в Кунцево, вместе со всеми, кто его постоянно окружал - обедали все там. Весной 1944 года я вышла замуж. Мой первый муж, студент, как и я, был знакомый мне еще давно, - мы учились в одной и той же школе. Он был еврей, и это не устраивало моего отца. Но он как-то смирился с этим, ему не хотелось опять перегибать палку, - и поэтому он дал мне согласие на этот брак.

Я ездила к отцу специально для разговора об этом шаге. С ним вообще стало трудно говорить. Он был раз и навсегда мной недоволен, он был во мне разочарован.

Был май, все цвело кругом у него на даче - кипела черемуха, было тихо, пчелы жужжали... "Значит, замуж хочешь?" - сказал он. Потом долго молчал, смотрел на деревья... "Да, весна...", - сказал он вдруг. И добавил: "Черт с тобой, делай, что хочешь..."

В этой фразе было очень много. Она означала, что он не будет препятствовать, и благодаря этому мы три года прожили безбедно, имели возможность оба спокойно учиться. Я беззаботно родила ребенка и не думала о нем - его растили две няни - моя и та, которая вырастила Яшину Гулю, мою племянницу.

Только на одном отец настоял - чтобы мой муж не появлялся у него в доме. Нам дали квартиру в городе, - да мы были и довольны этим... И лишь одного он нас лишил - своего радушия, любви, человеческого отношения. Он ни разу не встретился с моим первым мужем и твердо сказал, что этого не будет. "Слишком он расчетлив, твой молодой человек..." - говорил он мне. - Смотри-ка, на фронте ведь страшно, там стреляют, - а он, видишь, в тылу окопался..." Я молчала и не настаивала на встрече, она плохо бы кончилась...

Теперь я видела отца очень редко. После этой встречи только через полгода, осенью. Я сказала, что жду ребенка. Он размягчился и разрешил нам с мужем ездить в Зубалово - "тебе нужен воздух", сказал он. Мы стали снова ездить туда, совсем одни. Там было так пусто! Василий был на фронте со своей дивизией, потом - корпусом. Он шел и шел в гору - генерал, ордена, медали, - и все больше пил.

9-го мая 1945 года, когда по радио объявили о конце войны, - я позвонила отцу. Было раннее утро. Я ужасно волновалась, - в Москве было шумно, весело, уже все знали о победе... "Папа, поздравляю тебя, победа!" - смогла только сказать я, и мне захотелось плакать.

"Да, победа! - сказал он. - Спасибо. Поздравляю тебя! Как ты себя чувствуешь?" Я чувствовала себя великолепно, как все в Москве в тот день!

Мы с мужем собрали в своей квартире всех своих знакомых, - набилась полная квартира, пили шампанское, танцевали, пели... Улицы были полны народу, - я боялась выйти, я ждала уже через две недели ребенка. Я и родила его легко - такое веселое было у всех состояние духа, так радостно было всем в тот май 1945 года!

А отца я увидела снова лишь в августе, - когда он возвратился с потсдамской конференции. Я помню, что в тот день, когда я была у него - пришли обычные его посетители и сказали, что американцы сбросили в Японии первую атомную бомбу... Все были заняты этим сообщением, и отец не особенно внимательно разговаривал со мной. А у меня были такие важные - для меня - новости. Родился сын! Ему уже три месяца и назвали его Иосиф... Какое значение могли иметь подобные мелочи в ряду мировых событий, - это было просто никому неинтересно... К тому же мой брат успел что-то наговорить отцу нелестное о моем муже, - и отец был холоден, безразличен, замкнут.

В следующий раз мы увиделись нескоро... Отец заболел, и болел долго и трудно. Сказались напряжение и усталость военных лет и возраст, - ему ведь было уже шестьдесят шесть лет.

Я даже не помню, виделись ли мы с ним зимой 1945-46 года... Я снова училась в университете - надо было наверстывать пропущенный из-за ребенка год... Мы жили с мужем в городской нашей квартире, учились оба. Наш сын жил в Зубалове с нянями - моей и своей. Отец, очевидно, считал, что поскольку все, что надо. для меня делается, - чего же еще требовать? С моим мужем он твердо решил не знакомиться.

Он никогда не требовал, чтобы мы расстались. Мы расстались весной 1947 года - прожив три года - по причинам личного порядка, и тем удивительнее было мне слышать позже, будто отец настоял на разводе, будто он этого потребовал. За это время я видела его, наверное, еще раза два.

Летом 1946 года он уехал на юг - впервые после 1937-го года. Поехал он на машине. Огромная процессия потянулась по плохим тогда еще дорогам, - после этого и начали строить автомагистраль на Симферополь. Останавливались в городах, ночевали у секретарей обкомов, райкомов. Отцу хотелось посмотреть своими глазами, как живут люди, - а кругом была послевоенная разруха. Валентина Васильевна, всегда сопровождавшая отца во всех поездках, рассказывала мне позже, как он нервничал, видя, что люди живут еще в землянках, что кругом еще одни развалины... Рассказывала она и о том, как приехали к нему на юг тогда некоторые, высокопоставленные теперь, товарищи с докладом, как обстоит с сельским хозяйством на Украине. Навезли эти товарищи арбузов и дынь не в обхват, овощей и фруктов, и золотых снопов пшеницы - вот, какая богатая у нас Украина! А шофер одного из этих товарищей21 рассказывал "обслуге", что на Украине голод, в деревне нет ничего, и крестьянки пашут на коровах... "Как им не стыдно, - кричит Валечка и плачет, - как им не стыдно было его обманывать! А теперь все, все на него же и валят!"

После этой поездки на юг там начали строить еще несколько дач, - теперь они назывались "госдачи". Формально считалось, что там могут отдыхать все члены Политбюро, но обычно, кроме отца, Жданова, Молотова, ими никто не пользовался. Построили дачу под Сухуми, около Нового Афона, целый дачный комплекс на Рице, а также дачу на Валдае.

Отец был, конечно, доволен, что я рассталась со своим первым мужем, который ему никогда не нравился. Он несколько стал мягче со мной после этого, но ненадолго. Все-таки, я его раздражала, - из меня получилось совсем не то, чего бы ему хотелось. Но к сыну моему он относился с нежностью.

Летом 1947 года он пригласил меня отдыхать в августе вместе с ним в Сочи, на "Холодной речке". Впервые после многих лет мы провели вдвоем какое-то время: три недели. Это было приятно и печально, - и бесконечно трудно...

Я опять никак не могла привыкнуть к его перевернутому режиму, - полдня он спал, часа в три был завтрак, часов в десять вечера - обед и долгие полуночные бдения с товарищами.

Нам было трудно говорить, - и не о чем, как ни странно... Когда мы оставались одни, я изнемогала в поисках темы, о чем же говорить? Было такое ощущение, что стоишь у подножья высокой горы, а он - наверху ее; ты кричишь что-то туда, наверх, надрываясь, - туда долетают лишь отдельные слова... И оттуда долетают до тебя лишь отдельные слова; всего не скажешь таким образом, много не наговоришься. Мы гуляли иногда, - это было легче. Я читала ему вслух газеты, журналы - ему это нравилось. Он постарел. Ему хотелось покоя. Он не знал порою сам, чего ему хотелось... Вечером крутили кино - старые, довоенные фильмы, "Волгу-Волгу", которую он очень любил, фильмы Чаплина.

К обеду съезжались все - Берия, Маленков, Жданов, Булганин и другие. Это было изнурительно и скучно - сидеть за столом часа три-четыре, слушать все одни и те же, уже сто лет назад известные истории, как будто в мире вокруг не было новостей!22 Я изнемогала и уходила спать. Все сидели еще долго за полночь.

Вскоре я уехала в Москву. Начинались занятия в университете. Я жила теперь снова в нашей пустынной кремлевской квартире - совсем вымершей... Василий жил в своей квартире в городе. Вместо Александры Николаевны функции "сестры-хозяйки" нес теперь "комендант" - капитан госбезопасности Иван Иванович Бородачев, свято охранявший доверенные ему "ценности" и записывавший на бумажку книги, которые я брала из библиотеки отца в столовой...

Мой сын и няня были со мной, - няня все так же чистила мне яблоки и подставляла тарелку, когда я занималась...

Осенью пришло письмо от отца - я давно уже не получала от него писем... Оно было далеким отзвуком довоенных лет, - очень далеким и непохожим...

"Здравствуй, Светка!

Получил твое письмо. Хорошо, что не забываешь отца. Я здоров. Живу хорошо. Не скучаю. Посылаю тебе подарочек (мандарины). Целую.

Твой И.Сталин. II.X. 1947"

Эти годы - 1947-49, были очень тоскливыми. Я жила совсем изолированно. Каждый шаг мой был поднадзорен - хотя М.Н.Климов уже давно не ходил за мной по пятам. Ося рос на даче, деревенским дикарем, и я иногда по целым неделям не видела его. Я ходила в университет, редко - в театры, очень часто - в консерваторию. Знакомых у меня было немного, - расширить круг их было невозможно.

Дом Ждановых, где я особенно часто стала бывать после смерти А.А.Жданова, казался мне - по сравнению с моей унылой крепостью - очень веселым. Там бывала по воскресеньям молодежь, - бывшие одноклассники Юрия Андреевича и университетские друзья.

В моей уединенной, полудикой жизни - это был оазис; мне нравилось там бывать, молодежь чувствовала себя там вольно. Отец мой очень любил А.А.Жданова, уважал и его сына и всегда желал, чтобы семьи "породнились". Это вскоре и произошло, - весной 1949 года, - без особой любви, без особой привязанности, а так, по здравому размышлению... Мне казалось, к тому же что эта возможность уйти в другой дом даст мне хоть какую-то самомалейшую свободу, откроет доступ к людям, которого у меня не было.

Отцу хотелось другого. Я вдруг узнала, что на даче его в Кунцево пристраивают обширный второй этаж... Потом он как-то раз приехал в Зубалово и сказал, побродив по комнатам: "Зачем тебе переезжать к Ждановым? Там тебя съедят бабы! Там слишком много баб!" (Вопрос о браке уже как-то сам собой решился, я хотела закончить университет, а потом уже переехать в дом Ждановых.)

Он не переносил вдову Жданова - Зинаиду Александровну и ее сестер...

Я испугалась - я никак не хотела оставаться у отца в доме, и я знала, что Юрий Андреевич ни за что не согласится переехать жить к нам.

Отец, по-видимому, с возрастом стал томиться одиночеством. Он был уже так изолирован от всех, так вознесен, что вокруг него образовался вакуум - не с кем было молвить слово...

Он послал меня летом 1948 года отдыхать в Крым с Оськой и с Гулей (Яшиной дочкой), о которой он иногда вспоминал и спрашивал... Потом прислал туда письмо: "Приезжай к 10-му, и потом уедем на юг. Целую. Твой папочка". Ему хотелось, чтобы мы снова, как в прошлое лето, поехали вместе на "Холодную речку", - но я не решилась... Мне хотелось провести август в Зубалове, с няней и с сыном, - и он обиделся...

Я поехала на юг повидать его позже, в ноябре 1948 года. Было солнечно и тепло, море, хоть и холодное, ласкало глаз. Цвели розы, можно было ходить без пальто... Отец был раздражен, назвал меня за столом при всех "дармоедкой", ругался, что из меня "все еще не вышло ничего путного". Все молчали, смущенные; молчала и я, не зная, что говорить.

На другой день он вдруг впервые заговорил со мной о маме. Мы были одни. На ноябрьские праздники, 9 ноября приходилась годовщина ее смерти. Это отравляло ему всегда эти праздники, и последние годы он проводил ноябрь на юге.

Мне было не по себе; я не знала, как говорить на эту тему с отцом, - я боялась ее. Мы сидели одни, был долгий завтрак - как всегда, много фруктов, хорошее вино. "И ведь вот такой плюгавенький пистолетик!" - сказал он вдруг в сердцах и показал пальцами, какой маленький был пистолет. "Ведь - просто игрушка! Это Павлуша привез ей. Тоже, нашел что подарить!"

Он искал других виноватых. Ему хотелось найти причину и виновника, на кого бы переложить всю эту тяжесть. Тяжесть давила его все больше и больше. По-видимому, с возрастом, мысль его все чаше возвращалась к маме. То вдруг он вспоминал, что мама дружила с Полиной Семеновной Жемчужиной и она "плохо влияла на нее"; то ругал последнюю книгу, прочитанную мамой незадолго до смерти, модную тогда "Зеленую шляпу". Он не хотел думать об иных, серьезных причинах, делавших их совместную жизнь столь трудной для нее, - он искал непосредственного "повода" - как будто бы в этом и было все дело...

Мне было очень трудно. Я чувствовала, что он впервые говорит со мной об этом как с равным, взрослым человеком, - но мне было бесконечно тягостно испытывать подобное доверие...

В тот ноябрь 1948 года мы возвращались в Москву вместе, поездом... У меня в купе был журнал "Искусство", я сидела и разглядывала репродукции. Вошел отец, заглянул в журнал. "Что это?" - спросил он. Это был Репин, рисунки, этюды. "А я этого никогда не видел..." - сказал он вдруг с такой грустью в голосе, что мне сделалось больно... Я представила себе на минуту, что случилось бы, если бы отец вдруг, - нет, в какой-нибудь специально отведенный для него лично, закрытый день пошел бы посмотреть Третьяковку, - что бы там творилось. Боже! И что бы творилось потом! Сколько бы беготни, суд-пересуд, болтовни нелепой... Должно быть, отец сам представлял, что это для него просто стало невозможным - как и многие другие невинные, доступные другим, развлечения. И он этого не делал. Или - он боялся. Не знаю. Он не боялся народа - никогда, и нелепо звучат сегодня лицемерные слова - "он не любил народа".

На станциях мы выходили гулять по перрону. Отец прогуливался до самого паровоза, приветствуя на ходу железнодорожников. Пассажиров не было видно; поезд был специальный, на перрон никто не выходил... Это было печально, зловеще, тоскливо. Кто придумывал все это? Кто изобретал все эти хитрости? Не он. Это была система, в которой он сам был узник, в которой он сам задыхался, от безлюдья, от одиночества, от пустоты.

Я приехала в Москву с тягостным чувством. Поезд остановили где-то не доезжая вокзала, в Подмосковье; туда подали машины - опять же, чтобы не ехать в город, где масса народа. Бегал и суетился генерал Власик, - ожиревший, опухший от важности и коньяка. Пыхтели и прочие, разжиревшие на тучных казенных харчах - генералы и полковники из охраны. Их ехал целый поезд - свита, двор, прихлебатели. Отец скрежетал зубами, глядя на них, и не упускал случая, чтобы накинуться на них с какими-нибудь грубыми окриками. С прислугой он никогда не разговаривал в таком тоне.

Я поехала на кремлевскую квартиру, - он к себе, в Кунцево. Несколько дней я приходила в себя и отдыхала. Рядом с ним было трудно, затрачивалось огромное количество нервной энергии. Мы были очень далеки. Мы это понимали оба. Каждый жаждал уйти к себе домой - уединиться и отдохнуть друг от друга. Каждый был обижен. Каждый грустил и страдал - почему жизнь такая дурацкая? И каждый из нас обвинял в этом другого...

В конце 1948 года поднялась новая волна арестов. Попали в тюрьму мои тетки - вдова Павлуши, вдова Реденса. Попали в тюрьму и все их знакомые. Арестовали и отца моего первого мужа - старика И.Г.Морозова. Потом пошла кампания против "космополитов", и арестовали еще массу народа.

Арестовали и Полину Семеновну Жемчужину - не убоявшись нанести такой страшный удар Молотову. Арестовали А.Лозовского. Убили Михоэлса. Они все обвинялись в том, что входили в "сионистский центр".

"Сионисты подбросили и тебе твоего первого муженька", - сказал мне некоторое время спустя отец. "Папа, ,а ведь молодежи это безразлично, - какой там сионизм?" - пыталась возразить я. "Нет! Ты не понимаешь! - сказал он резко, - сионизмом заражено все старшее поколение, а они и молодежь учат..." Спорить было бесполезно.

Про теток моих он сказал, когда я спросила, в чем же их вина: "Болтали много. Знали слишком много, и болтали слишком много. А это на руку врагам..." Он был предельно ожесточен против всего мира.

Он всюду видел врагов. Это было уже патологией, это была мания преследования - от опустошения, от одиночества.

"У тебя тоже бывают антисоветские высказывания", - сказал он мне совершенно серьезно и зло... Я не стала ни возражать, ни спрашивать, откуда такие сведения...

Мне хотелось уйти из дома, хоть куда-нибудь. Весной 1949 года я окончила университет и вышла замуж за Юрия Андреевича Жданова. Мы с Оськой переехали жить на квартиру Ждановых в Кремле.

Отец был не так уж далек от истины: в доме Ждановых было совсем не так легко и приятно, как это мне казалось со стороны. У нас в доме было тоскливо, пустынно, тихо, неуютно и было трудно жить, но при всем этом у нас отсутствовал мещанский дух.

В доме же, куда я попала, я столкнулась с сочетанием показной, формальной, ханжеской "партийности" с самым махровым "бабским" мещанством - сундуки, полные "добра", безвкусная обстановка сплошь из вазочек, салфеточек, копеечных натюрмортов на стенах. Царствовала в доме вдова, Зинаида Александровна Жданова, воплощавшая в себе как раз это соединение "партийного" ханжества с мещанским невежеством.

После нашего брака почему-то реже стала бывать молодежь, круг замкнулся в семье и стало нестерпимо, непроходимо скучно...

Эти годы, 1949-52, были очень трудными для меня. Они были трудными и для всех: вся страна задыхалась, всем было невмоготу. В доме, где я жила теперь, властвовал дух ортодоксальной партийности, - но не той, которой придерживались мои дедушка и бабушка, моя мама, Сванидзе и другие старые партийцы. Здесь все было показное, надутое, внешнее.

Сам Юрий Андреевич, питомец университета, бывший там всегда любимцем молодежи, страдал от своей работы в ЦК, - он не знал, куда попал... Дома он бывал мало, приходил поздно (тогда было принято приходить с работы часов в одиннадцать ночи). У него были свои заботы и дела, и при врожденной сухости натуры он вообще не обращал внимания на мое состояние духа и печали. Дома он был в полном подчинении у маменьки, которую называл "мудрой совой", и шел в русле ее вкусов, привычек, суждений. Мне, с моим вольным воспитанием, очень скоро стало нечем дышать...

Я попросила разрешения, чтобы жила с нами моя няня - единственный родной и близкий мне человек, - но мне было заявлено, что "некультурной старухе совершенно нечего здесь делать, она только будет портить Осю". И няня осталась в Зубалове, где ее поместили в комнатке в служебном флигеле. Я ездила к ней в гости, мы с ней пили чай с вареньем, она рассказывала мне о своих болезнях, мы обсуждали наши общие дела... Раза два-три она приезжала ко мне в Успенское - где была дача Ждановых, - но ее там принимали, как дворничиху - только Оська кидался к "бабусе", - и она скоро уезжала. К такому отношению она не привыкла, - ее везде, всю жизнь считали членом семьи, и даже "буржуйки", то есть ее дореволюционные хозяйки, были с ней ласковее, чем здешние. Самолюбие ее было уязвлено.

Отца я не видела очень, очень долго. Зиму 1949-50 года я тяжело болела - ждала ребенка и это проходило, в отличие от первого раза, ужасно трудно. Весной меня положили в больницу, и после полутора месяцев я, наконец, вернулась в Успенское с крошечной, слабенькой Катькой, совершенно измученная болезнью, одиночеством, сознанием неудачи второго брака, неприязнью к дому, где мне предстояло жить...

В больнице случилось так, что рядом со мной лежала в палате Светлана Молотова, которую я знала с детства. Она тоже родила девочку, и дня через два ее пришел навестить Вячеслав Михайлович - как это вообще полагается у нормальных родителей... Я была ужасно опечалена этим сопоставлением, нервы мои были до предела издерганы долгой болезнью, и я в тот вечер написала отцу письмо, полное обиды... Я получила от него ответ; это было вообще его последнее письмо ко мне:

"Здравствуй, Светочка!

Твое письмо получил. Я очень рад, что ты так легко отделалась. Почки - дело серьезное. К тому же роды. Откуда ты взяла, что я совсем забросил тебя?! Приснится же такое человеку... Советую не верить снам. Береги себя. Береги дочку: государству нужны люди, в том числе и преждевременно родившиеся. Потерпи еще, - скоро увидимся. Целую мою Светочку. Твой "папочка". 10 мая 1950 г."

Я была рада письму, - я не особенно надеялась, что оно будет... Но мне было ужасно неуютно от мысли, что моя маленькая Катя, которая еще находилась между жизнью и смертью, уже "нужна государству"... И я, увы, хорошо понимала, что "скоро" мы не сможем увидеться...

Мы увиделись и немножко были опять вместе лишь будущим летом -1951 года, когда он поехал отдыхать в Грузию, в Боржоми, и вызвал меня туда. Я пробыла там с ним недели две. Он отдыхал, и я видела, как он наслаждался сладким воздухом Грузии, ветерком с Куры, пробегавшей рядом с Ликанским дворцом, где он остановился... Ему было уже семьдесят два года, но он очень бодро ходил своей стремительной походкой по парку, а за ним, отдуваясь, ковыляли толстые генералы охраны. Иногда он менял направление, поворачивался кругом, - натыкался прямо на них, - тут его взрывало от злости и, найдя любой маленький повод, он распекал первого попавшегося под руку...

Завтракал и обедал он, - как всегда летом, - в саду, где-нибудь под деревом. Он просил ловить в Куре свежую рыбу, вспоминал грузинские названия рыб и наслаждался воспоминаниями. Но это все - больше про себя, он вообще не любил говорить о чувствах, - "это для баб"... Вспомнил он только, что в этом самом Ликанском дворце останавливался с мамой, в 1922-м году, когда родился Василий, и они приехали в Грузию. Но не вдавался в подробности...

"Дворец" был старой охотничьей дачей какого-то князя, дурацкий, безвкусный, но - в очень красивой местности, в ущелье, где пробегала Кура. Один берег ее был обрывист, там громоздились скалы, а еще выше на скалах, - торчали развалины крепости, как это почти везде в Грузии. Другой берег был пологий, в небольшой горной долине был разбит полупарк, полулес, и тут стоял дом. Генералы и коменданты чертыхались: для колоссальной свиты, сопровождавшей отца, дом был неудобен, так как мало было служебных помещений. Но отцу было удобно - как всегда, одному в целом доме.

Неприятной для отца была дорога сюда. Отец вообще не выносил вида толпы, рукоплескающей ему и орущей "ура", - у него перекашивалось лицо от раздражения. На вокзале в Кутаиси земляки-грузины устроили ему такой прием, что долго нельзя было выйти из вагона, невозможно было сесть в машину и ехать... Люди бросались чуть ли не под колеса, лезли, кричали, кидали цветы, поднимали детей над головой. Это было здесь неподдельно, искренне и от самого чистого сердца, но отец от этого раздражался. Он уже привык к тому, что вокзал - пуст, когда он приезжает, что дорога - пуста, когда он едет; он привык, чтобы не бросались к нему с криками в машину, он забыл о неподдельности чувства... Поэтому он только раз потом попробовал выехать из Боржоми в сторону Бакуриани, но вернулся с полдороги домой... В первой же деревне дорогу устлали коврами, все жители вышли на шоссе, машину остановили... Пришлось выйти, сесть за стол... Слава Богу, все это было без меня, - я бы сгорела от стыда в подобной ситуации. Мне всегда бывало ужасно стыдно даже от скромных "ликований" у нас в Москве, в Большом театре или на банкетах в честь семидесятилетия отца. Мне становилось страшно, что отец вот сейчас скажет что-нибудь такое, что сразу всех охладит, - я видела, как его передергивает от раздражения. "Разинут рты и орут, как болваны!..." - говорил он со злостью. Может быть, он угадывал лицемерность этого ликования? Он был поразительно чуток к лицемерию, перед ним невозможно было лгать... А может быть, он был уже настолько опустошен, что не верил в добрые, искренние чувства людей, - даже здесь, в Грузии, где простых крестьян невозможно было заподозрить в лицемерной радости.

Очевидно, Грузия решила показать, что она не подвластна московскому МГБ и его порядкам и что здесь выражает свои чувства, как хочет. Но это лишило отца возможности проехать в Тбилиси и в Гори, как бы ему наверное хотелось. И он сидел в Боржоми, как пленник собственной славы, и не мог выйти за пределы территории дворца...

Я уехала в Москву раньше, он возвратился только поздней осенью. По дороге из Боржоми мы с Василием заехали посмотреть Гори, - и тут я вдруг почувствовала, что это родная мне земля - крошечная долина в излучине Куры, огибающей плоский холм с крепостью на нем, городок у подножья холма, и кругом - сады, солнце, виноградники, серебряная Кура, спокойная и мелкая здесь. А вокруг всего этого - горы. Они сходятся в ущелье, где стоит село Атени, с его чудесным вином золотого цвета, а в ущелье - атенская церковь классической грузинской архитектуры, с фресками ХI-го века.

Что-то перевернулось у меня в душе, когда я увидела эту церковь среди виноградников, этот городок среди персиковых и грушевых садов, эту маленькую чашу щедрой земли, над которой - купол синего неба и столько солнца, как нигде больше на земле... К сожалению, наша поездка была совершенно отравлена официальными почестями и осмотром "музея Сталина" и его домика. Домик этот - лачужка, где жила семья сапожника, по инициативе Берия был накрыт сверху, как крышкой, мраморным павильоном, похожим на небольшую станцию метро. Под этим мраморным балдахином с трудом можно было разглядеть крошечную хибарку, которая так и стояла бы сама по себе и говорила бы сама за себя без мрамора... Там нам каждую вещь демонстрировали как святыню, с благоговейной дрожью. Это вызывало чувство мучительного стыда и желание поскорее уйти.

В ту осень в Грузии я думала о своей бабушке Екатерине. Она похоронена рядом с Грибоедовым на Давидовой горе в Тбилиси, возле церкви св. Давида. Там покой и красота, ничем не испорченные, ничем не опошленные.

Я вспомнила, как в 1934 году Яшу, Василия и меня послали навестить бабушку в Тбилиси, - она болела тогда...

Возможно, что инициатором поездки был Берия - мы останавливались у него в доме. Около недели мы провели тогда в Тбилиси - и полчаса были у бабушки... Она жила в каком-то старом, красивом дворце с парком; она занимала темную низкую комнатку с маленькими окнами во двор. В углу стояла железная кровать, ширма, в комнате было полно старух - все в черном, как полагается в Грузии. На кровати сидела старая женщина. Нас подвели к ней, она порывисто нас всех обнимала худыми, узловатыми руками, целовала и говорила что-то по-грузински... Понимал один Яша и отвечал ей, - а мы стояли молча.

Я заметила, что глаза у нее - светлые, на бледном лице, покрытом веснушками, и руки покрыты тоже сплошь веснушками. Голова была повязана платком, но я знала, - это говорил отец, - что бабушка была в молодости рыжей, что считается в Грузии красивым. Все старухи - бабушкины приятельницы, сидевшие в комнате, целовали нас по очереди и все говорили, что я очень похожа на бабушку. Она угощала нас леденцами на тарелочке, протягивая ее рукой, и по лицу ее текли слезы. Но общаться нам было невозможно, - мы говорили на разных языках. С нами пришла жена Берия - Нина.

Она сидела возле бабушки и о чем-то беседовала с ней, и обе они, должно быть, глубоко презирали одна другую...

В комнате было полно народу, лезшего полюбопытствовать; пахло какими-то травками, которые связочками лежали на подоконниках. Мы скоро ушли и больше не ходили во "дворец", - и я все удивлялась, почему бабушка так плохо живет? Такую страшную черную железную кровать я видела вообще впервые в жизни.

У бабушки были свои принципы, - принципы религиозного человека, прожившего строгую, тяжелую, честную и достойную жизнь. Ее твердость, упрямство, ее строгость к себе, ее пуританская мораль, ее суровый мужественный характер - все это перешло к отцу.

Стоя у ее могилы, вспоминая всю ее жизнь, разве можно не думать о Боге, в которого она так верила?


Примечания.

21. Это был Хрущев.
22. Эти застолья хорошо описаны в книге Джиласа "Беседы со Сталиным".

начало предисловие-1 предисловие-2 16 июля 1963 г. письмо1 письмо2 письмо3 письмо4 письмо5 письмо6 письмо7 письмо8 письмо9 письмо10 письмо11 письмо12 письмо13 письмо14 письмо15 письмо16 письмо17 письмо18 письмо19 письмо20

<< В первый день войны Ольга Чехова сказала Геббельсу: "Германия не сможет победить СССР" Сталин редко ходил в библиотеку и вел беспорядочные отношения с женщинами >>

Раздел про
Гитлера:


  Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru