Главная

Биография Сталина

Статьи
Воспоминания

Статьи о Великой Отечественной войне

Книги о войне, о Сталине

Стихи о Сталине

Личная жизнь Сталина

Рефераты

Фотографии
плакаты

Смешно о не смешном

Полное собрание сочинений:
сочинения. том 1
сочинения. том 2
сочинения. том 3
сочинения. том 4
сочинения. том 5
сочинения. том 6
сочинения. том 7
сочинения. том 8
сочинения. том 9
сочинения. том 10
сочинения. том 11
сочинения. том 12
сочинения. том 13
сочинения. том 14
сочинения. том 15
сочинения. том 16



Двойной заговор. Тайны сталинских репрессий

- 18 -

грядущей войне СССР с фашистскими государствами.
   Как первый, так и второй центры троцкистско-зиновьевского блока прекрасно понимали, что троцкисты – командиры Красной Армии в мирных условиях ничего реального в смысле широкого или сколько-нибудь значительного выступления против правительства сделать не могут…
   Однако в случае поражения СССР в войне, из чего они главным образом исходили и на что рассчитывали, троцкисты – командиры Красной Армии могли бы даже отдельные проигранные бои использовать, как доказательство якобы неправильной политики ЦК ВКП(б) вообще, бессмысленности и губительности данной войны.
   Они также могли бы, пользуясь такими неудачами и усталостью красноармейцев, призвать их бросить фронт и обратить оружие против правительства.
   Это дало бы возможность немецкой армии без боев занять оголенные участки и создать реальную угрозу разгрома всего фронта. В этих условиях наступающих немецких войск блок, опираясь уже на части, возглавляемые троцкистами-командирами, делает ставку на захват власти в свои руки, для того чтобы после этого стать оборонцами».
   Читая это, поневоле вспомнишь безумную гипотезу Григория Климова – что репрессии 30-х годов были вызваны необходимостью уничтожить старых революционеров, по той причине, что профессиональный революционер для мирной жизни непригоден. Они занимались хорошо знакомым делом – они снова делали революцию! В общем-то, все аргументы «против» этого сценария сводятся к одному-единственному утверждению: «генералы» Красной Армии были уж такими патриотами, что сама мысль об их действиях против своей страны оскорбительна. Аргумент, конечно, убойный, учитывая, например, биографию генерала Власова…
   А еще из этого выступления Ворошилова видно, что власти к тому времени и представления не имели о том, что на самом деле происходило
   в армии (если, конечно, это выступление – не виртуозная «деза». Но поручать «дезу» Ворошилову рискованно – не тот типаж, плохо врать умеет. Тогда логичней было бы выступить по этому поводу самому Сталину). Пока что они думали, что все дело в троцкистах, что заговор, по сути, уже раскрыт и все ограничится еще несколькими выявленными подпольщиками. Уже был арестован Енукидзе, но на свободе еще оставался Ягода, еще не заговорили по-настоящему Примаков и Путна… Ко времени Пленума арестованных было совсем немного – несколько десятков человек.
   Насколько искренен был Ворошилов, когда говорил о невозможности переворота в мирное время? Действительно, с такими силами, какие имели арестованные к тому времени «генералы» и их сторонники, о перевороте думать смешно. Знал ли нарком о том, что через три месяца по тому же обвинению будут арестованы несколько командующих военными округами во главе с его собственным заместителем, а другой заместитель покончит с собой, чтобы избежать ареста? Что к июлю число арестованных офицеров высокого ранга достигнет нескольких сотен? Непохоже…
   Что-то к тому времени уже нащупали, о чем-то догадывались, но истинные размеры заговора, думаем, стали обрисовываться лишь в последний момент, уже в мае 1937 года, по факту…


   Март – апрель 1937 года

   Надеюсь, что в Красной Армии врагов вообще немного. Так оно и должно быть, ибо в армию партия посылает лучшие свои кадры; страна выделяет самых здоровых и крепких людей.
 К. Ворошилов

   Весьма авторитетный современник событий, бывший сотрудник рейхсминистерства иностранных дел Пауль Шмидт, выпустивший после войны под псевдонимом Пауль Карелл книгу «Война Гитлера против России», пишет:
   «…В марте 1937 г. соревнование между Тухачевским и агентами Сталина приобрело драматический характер. Словно рокот приближавшейся грозы, прозвучало замечание Сталина на пленуме Центрального Комитета: "В рядах Красной Армии есть шпионы и враги государства". Почему маршал тогда не выступил? Ответ довольно прост. Было трудно координировать действия офицеров генерального штаба и командиров армии, штабы которых нередко находились на расстоянии в тысячи километров друг от друга. Это затруднялось из-за внимательного наблюдения за ними со стороны тайной полиции, что вынуждало их проявлять максимальную осторожность. Переворот против Сталина был назначен на 1 мая 1937 г., главным образом из-за того, что первомайские парады позволяли осуществить значительные перемещения войск в Москву, не вызвав подозрения.
   Однако случайность (или хитрость Сталина) привела к отсрочке решения. Кремль объявил, что маршал Тухачевский возглавит советскую делегацию в Лондоне на церемонии коронации короля Георга VI 12 мая 1937 г. Это должно было успокоить Тухачевского. И он действительно успокоился. Он отложил переворот на три недели. Это было его роковой ошибкой. Он не отправился в Лондон, и переворот не состоялся».
   Другое свидетельство принадлежит человеку, в общем-то, не слишком надежному, хотя и достаточно информированному. Это бывший советский разведчик, невозвращенец Орлов (Фельдбин). Вообще-то фантазия у него буйная – так что отнесемся к его словам со здоровым скептицизмом, но сбрасывать их со счетов тоже не стоит. Итак, в октябре 1937 года, когда Орлов был в Испании, его навестил один из высоких чинов НКВД, Шпигельглас, и рассказал о том, что творилось в Москве в дни перед арестом Тухачевского.
   «На самой верхушке царила паника. Все пропуска в Кремль были внезапно объявлены недействительными. Наши войска НКВД находились в состоянии боевой готовности. Это должен быть целый заговор».
   Ни в опубликованной части «дела Тухачевского», ни в других делах никаких намеков на планировавшийся в мае переворот нет (однако это не означает, что их нет в неопубликованной части). Об этом не пишут и в газетах, хотя в те времена «Правда» была довольно откровенна. И ничего не говорит об этом Сталин на Военном совете.
   Впрочем, это можно понять. Конечно, если бы в Политбюро имели возможность узнать, что произойдет через три месяца, в какую кровавую купель окунутся и армия, и партия, может, они бы и решили сказать правду – но сами понимаете… Нет, ее скажут – через девять месяцев, когда соображения весны тридцать седьмого года станут уже мелкими и смешными. А пока что правительство на это не пошло – решено было все дело свести к шпионажу и вредительству отдельных военачальников.
   Это была позиция властей весной 1937-го, сформулированная Ворошиловым. Все, что хотите, лишь бы не было даже мысли о том, что армия ненадежна! И дело не только в том, что подумают на Западе, – обходились мы и без Запада столько лет, ничего! Самое страшное было не в этом.
   В СССР того времени существовали два культа: культ Сталина и культ армии. Представляете, что началось бы, если бы стало известно, что эти два кумира пошли друг на друга войной? Это было бы равносильно крушению советского мира, в котором жили миллионы людей.
   А ведь «завтра война»…
   Так они должны были думать в том роковом мае. Поэтому «Правда» июня 1937 года наполнена сообщениями из армии – самыми разными. Да, идут аресты, и газета печатает фотографии с партсобраний – исполненные стыда и гнева лица командиров. И тут же просто заметки об армейских буднях, потому что враги – врагами, а армия – армией, она по-прежнему своя, надежная и любимая… Кстати, тогдашняя «Правда» – очень хорошая газета и потрясающий документ эпохи…
   …И, само собой, эту информацию нельзя было доверять рядовым следователям. Кто мог знать в общих чертах о происходящем? Члены Политбюро, да и то, возможно, не все. Кто владел всей информацией? Сталин, Молотов, Ворошилов, Ежов. Эти – точно. Остальные – неизвестно.
   Это – политика. А сталинские планы «чисток» в армии, проводимые по принципу «надежен» – «ненадежен», «верен» – «неверен», «предан» – «не предан» – это, простите, не политика, это литература…
   Кстати, и Молотов, которого Чуев уже в 70-80-е годы все время доставал с этой темой, долго рассуждал о надежности Тухачевского, о том, что он мог быть с «правыми», но потом не выдержал, заявив: «Мы и без Бенеша знали о заговоре. Нам даже была известна дата переворота».
   Это очень важно – то, что они знали дату. Это один из ключевых моментов во всем процессе репрессий. Именно поэтому «усиленно» допрашивали комбрига Медведева, со всеми вытекающими из этого последствиями…
   …Итак, кольцо вокруг заговорщиков сжимается. Непосредственно их группа пока что затронута мало, есть еще надежда, что удастся проскочить, если арестованные будут сводить все к троцкизму и молчать о тех, кто никогда не был замешан ни в каких оппозициях. Действительно, у самых стойких линия поведения именно такова.
   Но 11 марта арестован комкор Гарькавый, командующий Уральским военным округом. Сын Якира вспоминал, что отец, узнав по телефону от наркома об аресте Гарькавого, «опустился в кресло и схватился за голову руками». Гарькавый был братом жены Якира, да, и это очень неприятно, когда родственник оказывается за решеткой – но все же это недостаточная причина для такого жеста, жеста ужаса и отчаяния. Дальше сын вспоминает, что отец тут же уехал в Москву – зачем?
   По свидетельству Зюзь-Яковенко (того самого военного атташе в Германии, который рассказывал о «военной партии»), «Гамарник и Левичев ругали Гарькавого за то, что он всех выдает». Осведомители в НКВД у них, надо полагать, еще оставались. Трудно сказать, сколько знал «расколовшийся» комкор, но разоблачение заговора теперь становилось вопросом очень недолгого времени.
   Есть не слишком достоверное свидетельство того, что когда начались аресты высшего комсостава, Фельдман бросился к Тухачевскому, и между ними состоялся следующий разговор:
   «– Разве ты не видишь, куда идет дело? Он (Сталин. – Авт.) всех нас передушит, как цыплят.
   – То, что ты предлагаешь – это государственный переворот, – ответил маршал. – Я на него не пойду».
   Тогда Фельдман поехал к Якиру, командующему Киевским военным округом, и вновь получил отказ.
   Достоверность этого диалога – на уровне слухов. Но на Военном совете в начале июня упоминалась какая-то мартовская поездка «генералов» в Сочи, где тогда находился Тухачевский, причем по контексту можно понять, что речь шла о совещании. И это совещание могло состояться только по одному поводу: что делать?
   Как вы думаете, могли ли они, загнанные в угол, отказаться от активных действий, сидеть и ждать, когда всех переловят поодиночке?
   17 марта важная информация пришла из-за границы. Советский полпред в Париже В. П. Потемкин имел беседу с премьер-министром Франции Даладье. Содержание беседы было настолько важным, что посол сообщил о нем в Москву шифротелеграммой. Вот что там говорилось:
   «Даладье, пригласивший меня к себе, сообщил следующее: Из якобы серьезного французского источника он недавно узнал о расчетах германских кругов подготовить в СССР государственный переворот при содействии враждебных нынешнему советскому строю элементов из
   командного состава Красной Армии. После смены режима в СССР Германия заключит с Россией военный союз против Франции. Об этих планах знает будто бы и Муссолини, сочувственно относящийся к такому замыслу, сулящему поражение Франции и возможность расширения владений итальянской империи за счет бывших французских земель. Даладье добавил, что те же сведения о замыслах Германии получены военным министерством из русских эмигрантских кругов, в которых имеются по данному вопросу две позиции. Непримиримые белогвардейцы готовы поддержать германский план, оборонцы же резко высказываются против. Даладье пояснил, что более конкретными сведениями он пока не располагает, но что он считает «долгом дружбы» передать нам свою информацию, которая, быть может, для нас небесполезна».
   28 марта, в страшной спешке, был арестован бывший нарком внутренних дел Ягода. Впрочем, он тоже молчал о военных. Ягода легко признал связь с уже арестованными троцкистами Горбачевым и Путной, с Енукидзе. Что же касается Тухачевского, бывший шеф НКВД определенных показаний не дал, сказав только, что в конце 1933 года Енукидзе ему говорил, что Тухачевский еще не завербован, но «вся военная группа ориентируется на Тухачевского как на будущего руководителя в армии, а может быть, и выше». Эти показания не значили ничего – мало ли кто на кого «ориентируется»?
   Тут любопытно другое: слова «а может быть, и выше». Стало быть, они уже тогда знали, что военные не намерены отдавать власть Троцкому! Да ведь и врет Ягода: Тухачевский к тому времени был уже давно завербован. Мог ли шеф НКВД не знать об этом? Едва ли: должны же ему сообщить, кого персонально следует прикрывать… Но о Тухачевском и других надо было молчать все по той же причине – последняя надежда была на то, что, оставаясь на свободе, они успеют с переворотом…
   В конце марта Тухачевский приезжает в Москву. Вскоре после его возвращения на квартире Розенгольца состоялось совещание, в котором, кроме хозяина квартиры, приняли участие Тухачевский и Крестинский. Судя по тому, что одним из предметов разговора была предстоящая поездка Тухачевского в Лондон, встреча эта могла состояться не раньше 7 апреля. Разговор шел все о том же: что делать?
   Кстати, о поездке. 7 апреля, как уже упоминалось, было принято решение о включении Тухачевского в делегацию, отправлявшуюся в Лондон, на коронацию Георга VI. Карелл считает, что это было сделано, чтобы заставить военных отложить переворот. Но верится в это не очень. С какой стати ради этого они будут его откладывать? Скорее наоборот, ведь военным невыгодна эта поездка: а вдруг у «главного заговорщика» сдадут нервы и он останется за границей? Что они будут делать тогда?
   Все же, наверное, следует считать, что 7 апреля Тухачевскому еще доверяли.
   Когда в Кремле начали понимать, что это другая организация?
   Пожалуй, где-то в промежутке между 10 и 15 апреля. Потому что 15 апреля состоялось первое перемещение.
   Впоследствии перемещение на другую должность перед арестом стало своеобразной традицией. Но тогда такой традиции еще не существовало. Все арестовывались на своих рабочих местах – кроме Ягоды. Однако Ягоду убрали из наркомата не по причине близкого ареста, его сняли потому, что он, как тогда думали, не справился со своими обязанностями. А того же Гарькавого арестовали, никуда не переводя. Значит, 11 марта они все еще думали, что имеют дело с троцкистским подпольем.
   Почему 15 апреля можно считать своего рода «моментом истины»?
   Дело в том, что остатки разгромленного подполья можно арестовывать совершенно спокойно – в тех масштабах, в каких эти остатки оценивались, они были не опасны.
   Но ликвидировать таким путем живую группу, отдельный и самостоятельный «заговор генералов» не просто рискованно, а смертельно опасно. Потому что все эти люди вооружены, решительны и, прижатые к стенке, становятся непредсказуемыми. Если командующий округом поймет, что терять ему больше нечего, с него станется поднять войска и пойти на Москву или, например, начать войну, двинуть в Польшу через границу. А если это его округ, в котором у него наверняка есть сотоварищи по заговору, то войска ему подчинятся. Другое дело на новом месте службы, где он еще не успел обрасти связями. Поэтому сначала их надо было переместить, а уж потом арестовывать.
   Итак, 15 апреля. Комкор Фельдман, начальник Управления по начальствующему составу РККА, смещен со своего поста и назначен помощником командующего МВО.
   21 апреля. Ежов направляет Сталину, Молотову и Ворошилову спецсообщение: «Нами сегодня получены данные от зарубежного источника, заслуживающего полного доверия, о том, что во время поездки
   тов. Тухачевского на коронационные торжества в Лондон над ним по заданию германских разведывательных органов предполагается совершить террористический акт. Для подготовки террористического акта создана группа из 4 чел. (3 немцев и 1 поляка). Источник не исключает, что террористический акт готовится с намерением вызвать международное осложнение. Ввиду того, что мы лишены возможности обеспечить в пути следования и в Лондоне охрану тов. Тухачевского, гарантирующую полную его безопасность, считаю целесообразным поездку тов. Тухачевского в Лондон отменить».
   Сталин на сообщении написал: «Членам ПБ. Как это ни печально, приходится согласиться с предложением т. Ежова. Нужно предложить т. Ворошилову представить другую кандидатуру. И. Сталин».
   Это явная «отмазка», означающая только одно – маршала решили не отправлять за границу. Значит, как минимум 20 апреля они уже знали.
   22 апреля. Решение Политбюро об отмене поездки Тухачевского в Лондон.
   22 апреля. Арестованных чекистов начали допрашивать об участии Тухачевского в заговоре.
   22—25 апреля. Арестованы высокопоставленные работники НКВД: бывший начальник Особого отдела НКВД М. И. Гай и бывший заместитель наркома внутренних дел Г. Е. Прокофьев. Они дали показания на Тухачевского, Уборевича, Корка, Шапошникова, Эйдемана и других военачальников и сообщили об их связях с Генрихом Ягодой. Ягода эти связи отрицал.
   27 апреля. Арестованный чекист Волович назвал Тухачевского в числе участников заговора.
   27 апреля. В Киеве арестован Петерсон. Уже во время обыска он написал заявление на имя Ежова, где признал себя виновным в заговоре и назвал имена Енукидзе, Корка, Тухачевского, Путны.
   …Похоже, что, вынеся решение об отмене поездки Тухачевского в Лондон, Политбюро не спешило ознакомить его с этим решением. По крайней мере, внешне он выглядел достаточно спокойным, хотя лицедей из него был не очень-то…
   28 апреля состоялся прием в посольстве США. Американский посол Дэвис, вспоминая об этом дне, пишет, что Тухачевский приехал на прием вместе с Ворошиловым, Егоровым и др. «Особых признаков напряженности между этими людьми не было. Тухачевский… казался слишком самоуверенным и был похож на человека, упивающегося собственным благополучием»…
   …Через несколько дней Ворошилова, с которым они на приеме звенят бокалом о бокал, по настоянию Тухачевского, должны уничтожить – даже раньше, чем остальных членов Политбюро. Этот теракт будет предшествовать перевороту.
   Близятся первомайские праздники – очень удобное время…


   Май 1937 года

   Самый удобный день для совершения переворота – 1 мая. Это все понимали: и заговорщики, и правительство. О том, что в этот день все было не так просто, говорят некоторые штрихи. Например, такие: 1 мая 1937 года оперативникам НКВД приказано было особенно внимательно следить за военными. А на поясе наркома обороны Ворошилова был револьвер, чего ни раньше, ни позже за ним не водилось…
   1 мая переворот все-таки не состоялся. Впрочем, как говорил Молотов, дата была известна. Откуда известна и как узнали – это уже другой вопрос. И тут начинается гонка. Чекисты и правительство должны успеть!
   2 мая. Арест комкора Б. Горбачева, командующего Уральским военным округом, бывшего заместителя командующего МВО А. Корка.
   5 мая – арест комбрига Е. Медведева, бывшего работника Генштаба, уволенного из армии за троцкизм в 1933 году. Это очень важный момент. Считается, что первым непосредственные показания на Тухачевского дал именно Медведев. Позднее установлено, и сомневаться в этом нет особых оснований, что показания эти даны под диктовку следователей, с применением «мер физического воздействия». Для чего все это делалось – несколько ниже. Медведев дал показания на Фельдмана, послужившие основанием для его ареста.
   8 мая. «Активизация» допросов Примакова (не в том смысле, что его стали бить, а в том, что принялись много допрашивать).
   8 мая. Арест А. Корка, которого чекисты в то время считали главой военного заговора (правительство не обязано было делиться с ними своей информацией).
   9 мая. Ворошилов готовит приказ о смещении Тухачевского с должности заместителя наркома, а Якира – с должности командующего Киевским военным округом.
   Очень важная запись в записной книжке Ежова: «Напасть на Медведева по Якиру». Надо ли говорить, кто дал это указание. Значит, о Якире раньше не знали…
   10 мая. Медведев дает «показания» о том, что руководителем заговора является не Корк, а Тухачевский, он же кандидат в диктаторы. В состав центра входят Якир, Путна, Примаков, Корк и др.
   А теперь о Медведеве. Его роль во всем этом деле – совсем особая.
   Вспомним, что в это время Сталин активно строил правовое государство. Стало быть, необоснованные аресты, по подозрению, в то время были исключены. Для того чтобы арестовать человека, нужна была санкция прокурора и нужны были основания.
   Материала на заговорщиков имелось полным-полно. Но все это либо данные разведки, либо показания осведомителей, которые не могли служить формальным основанием для ареста. Почему не были задействованы показания арестованных чекистов – непонятно. Возможно, они ничего не знали лично, а тоже основывались на донесениях. Поэтому в ситуации жесточайшей спешки, когда речь шла о жизни и смерти, чекисты пошли на то, чтобы создавать «легендированные», фальшивые основания. Для этого и нужен был комбриг Медведев. Неизвестно, знал ли об этом Сталин, или это была личная инициатива Ежова, но на это пошли. Потом уже чекисты поняли, что это можно использовать как метод. А тогда их осуждать трудно… или надо осудить вместе с ними капитана Жеглова, который сунул кошелек в карман Кости Кирпича. И ведь на месте Шарапова мог оказаться кто-либо другой, который отнесся бы к делу иначе и решил, что можно – как это и случилось тогда в НКВД. И закон превратился в кистень.
   Но тогда надо осудить и капитана Жеглова. Как говорил английский писатель Честертон устами своего знаменитого героя отца Брауна: «Выбирайте что угодно – ваш мятежный самосуд или нашу скучную законность, но, ради Господа Всемогущего, пусть уж будет одно для всех беззаконие или одно для всех правосудие».
   Можно ли привести более яркий пример того, куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями?
   Ладно, хватит лирики, вернемся к хронике.
   10 мая. Введение в армии института комиссаров. Правительство де-факто признало, что армия ненадежна, хотя поняли это немногие. Но кому надо – те поняли. О пакте с французами, например, с этой минуты можно было забыть. Кстати, об отмене и возврате комиссарства наша общеупотребительная история упоминает очень мало и глухо.
   10 мая. Политбюро утверждает представленный Ворошиловым список новых назначений. Первым заместителем наркома обороны становится маршал Егоров. Начальником Генштаба РККА – бывший командующий войсками Ленинградского военного округа командарм I ранга Шапошников. Тухачевского отправляют командовать Приволжским округом, Якира переводят в Ленинградский и т. д. Каждому из них предстояло на новом месте обживаться, налаживать связи. Это давало правительству выигрыш во времени хотя бы на несколько недель. Параллельно продолжали идти аресты.
   13 мая. Тухачевский встречается со Сталиным. О чем они разговаривали, неизвестно. Однако позднее, на Военном совете, тот с нескрываемым презрением скажет: «Я бы… будучи последовательным контрреволюционером, попросил бы сначала свидания со Сталиным, сначала уложил бы его, а потом бы убил себя. Так контрреволюционеры поступают…» Тут даже и стрелять не надо: могучий маршал мог попросту задушить «вождя народов», как цыпленка, – все равно ведь терять нечего! Но…
   Вот именно: «но»!
   14 мая. Примаков дает показания о троцкистской организации в армии, с которой он был связан, называет несколько имен.
   15 мая. Путна показал, что передавал Тухачевскому письма от Троцкого, и Тухачевский сказал, что «Троцкий может на него рассчитывать». Также назвал многих участников заговора.
   15 мая. Арестован Фельдман.
   16 мая. Фельдман начинает давать показания.
   16 мая. Корк начинает давать показания. Он сообщил, что военная организация правых (включавшая троцкистскую группу под руководством Путны, Примакова и Туровского) была частью более крупной организации правых, в которую его вовлек Енукидзе. Основной задачей группы был военный переворот в Кремле. Во главе военной организации стоял штаб переворота, в который входили Корк, Тухачевский и Путна.
   19 мая. Фельдман дает показания. Говорит, что в организацию его вовлек Тухачевский, называет имена более 40 командиров и политработников, в том числе Шапошникова, Гамарника, Дыбенко и др.
   Ежов каждый день докладывает лично Сталину о ходе допросов, посылает ему протоколы. Из членов Политбюро с материалами следствия были знакомы только Сталин, Молотов, Каганович и Ворошилов. После
   получения показаний Корка и Фельдмана о подготовке военного переворота они дали санкцию на арест Тухачевского.
   20 мая. Тухачевский прибывает к новому месту службы. Ему остались считанные дни и, судя по всему, он это понимает. Бывший начальник штаба корпуса П. А. Ермолин рассказывал о том, каким он увидел Тухачевского на конференции. (Несмотря на видимую невооруженным глазом странность истории с этим назначением, многие в округе обрадовались. Служить под его началом «было приятно».)
   «Во время перерыва Тухачевский подошел ко мне, – вспоминает Ермолин. – Спросил, где служу, давно ли ушел из академии. Непривычно кротко улыбнулся: "Рад, что будем работать вместе. Все-таки старые знакомые".
   Чувствовалось, что Михаилу Николаевичу не по себе. Сидя неподалеку от него за столом президиума, я украдкой приглядывался к нему. Виски поседели, глаза припухли. Иногда он опускал веки, словно от режущего света. Голова опущена, пальцы непроизвольно перебирают карандаши, лежащие на столе».
   21 мая. Примаков дает собственноручные показания о том, что во главе заговора стоял Тухачевский, который был связан с Троцким. Называет еще сорок видных военных работников, в том числе С. С. Каменева, Шапошникова, Гамарника, Дыбенко, С. П. Урицкого.
   22 мая. Арест Эйдемана.
   22 мая. Арест Тухачевского.
   Обстоятельства этого ареста долгое время оставались неизвестными. Лишь в конце 80-х годов сестрам расстрелянного маршала пришло письмо. Некто И. Н. Шишкин узнал о том, как это было, от человека, производившего арест, Р. К. Нельке, полномочного представителя НКВД.
   «Михаил Николаевич приехал в Куйбышев своим вагоном, – говорилось в письме, – и должен был прийти в обком представиться и познакомиться с руководством обкома, которое в ожидании собралось в кабинете первого секретаря. И вот распахнулась дверь, и в проеме появился Михаил Николаевич. Он медлил, не входя, и долгим взглядом обвел всех присутствующих, а потом, махнув рукой, переступил порог.
   К нему подошел Нельке и, представившись, сказал, что получил приказ об аресте… Михаил Николаевич, не произнося ни слова, сел в кресло, но на нем была военная форма, и тут же послали за гражданской одеждой… Когда привезли одежду, Михаилу Николаевичу предложили
   переодеться, но он, никак не реагируя, продолжал молча сидеть в кресле. Присутствующим пришлось самим снимать с него маршальский мундир…» [56 - Цит по: Кантор Ю. Война и мир Михаила Тухачевского. М., 2005. С. 370.]
   25 мая. Эйдеман начинает давать показания.
   26 мая. Тухачевский доставлен в Москву и начинает давать показания.
   28 мая. Арест Якира. Он тоже начал давать показания практически сразу.
   29 мая. Арест Уборевича.
   30 мая. От работы в Наркомате обороны отстранен начальник Политуправления РККА Я. Б. Гамарник.
   31 мая. Самоубийство Гамарника.
   31 мая. Якир подписывает заявление: «Я хочу… помочь ускорить следствие, рассказать все о заговоре и заслужить право на то, что советское правительство поверит в мое полное разоружение».
   Из заявления И. Э. Якира на имя наркома ВД СССР Н. И. Ежова. 31 мая 1937 г.
   «Еще осенью 1935 года при встрече моей и Уборевича с Тухачевским у него на квартире он развил перед нами вопрос о так называемом “дворцовом перевороте”. Он указал на то, что рассчитывает на совместные действия по организации переворота как чекистов, участвующих в охране Кремля, так и военной охраны, в первую очередь – на Кремлевскую школу (позднее – Московское высшее общевойсковое командное училище). По времени переворот и захват руководящих работников партии и правительства происходит тогда, когда в основном будет закончена подготовка Гитлера к войне. Ориентировочно это должен быть 1936 год. Как на непосредственных организаторов этого дела, он указывал на Енукидзе, Егорова – начальника Кремлевской школы и чекистов, фамилии которых не помню. Кажется, речь шла о Паукере. «Дворцовый переворот» должен был быть поддержан рядом выступлений организации в других крупных городах Советского Союза. Мною в Киеве для выполнения задачи была подготовлена бригада Шмидта, которая, будучи поднята по тревоге якобы с целью защиты украинского правительства в связи с восстанием в Москве, должна была обеспечить захват партийного и советского руководства Украины…»


   Загадка быстрых признаний

   Надо наконец поговорить и о показаниях на следствии и на суде. Знаете, к ним можно относиться по-разному, – но только в нашей стране победившего бреда официальные материалы следствия выносятся за рамки истории и не рассматриваются вообще. Было бы естественно, если бы их обсуждали, оспаривали – но их изначально выносят за скобки, объявляя лживыми от начала до конца.
   Давайте, что ли, тогда уж распространим этот метод и объявим «выбитыми» и недостоверными, например, все показания декабристов. Никакого тайного общества не было, просто солдатики в честь коронации перепились и поперли на площадь, а гадкие власти свалили вину на офицеров, которых злобный Николай по каким-то причинам не любил. Смеетесь? А что тут смешного? Разве такого, в принципе, не могло быть?
   И все же – почему они так легко давали показания, все эти генералы?
   Принято думать, что признаваться им было не в чем, что они были чисты, как стеклышко, и показания подписывали только под пытками или в надежде сохранить жизнь. Ну, насчет той версии, что ради того, чтоб остаться в живых, можно пойти на что угодно – так это версия для современного человека (и то не для всякого), для которого верх риска – прогуляться ночью за сигаретами. Они все воевали, лично Тухачевский за полгода войны получил пять орденов за храбрость. Более того: для царской армии, воспитанником которой он являлся, не было ничего необычного в том, что офицеры стрелялись, бросая под ноги не только временную жизнь, но и вечную – если не видели иного способа спасти свою честь. Военные – это каста, для которой честь превыше жизни. И вы хотите сказать, что эти…
   О чести разговор особый. Тот же Тухачевский не видел ничего дурного в том, чтобы устроить переворот, но как он защищался на суде от обвинений в шпионаже! Жизнь это ему спасти не могло, но быть заговорщиком – это не бесчестно, а шпионом – позорно.
   Есть объяснения и более изысканные. Например, Н. Черушев [57 - Автор книги «Невиновных не бывает».] считает, что, когда следствие заходило в тупик, «на помощь приходила партия, точнее, партийная дисциплина, этот важнейший инструмент воздействия на арестованных… Призыв к партийной совести, к признанию своей вины во имя высших интересов партии… играли в этом деле далеко не последнюю роль. Наглядно это подтверждено материалами следствия над Зиновьевым и Каменевым…»
   Ну, что тут можно сказать… очень трогательно. Возможно, Зиновьев и Каменев к тому времени уже умом и тронулись. Но какой телепатией можно вызвать на большевистское самопожертвование такого человека, как Тухачевский?
   А теперь о так называемых «незаконных методах допроса». Давайте вспомним еще двоих репрессированных военачальников. Примерно в то же время были арестованы комдив Рокоссовский и комбриг Горбатов. Их тоже допрашивали следователи НКВД, надо думать, в том же режиме, что и прочих. Ни тот, ни другой ни в чем не признались. Оба были освобождены. Блюхер позже, в 1938 году – его уже пытали по-настоящему – ничего не признал и так и погиб на допросе. Ничего не признал и упоминавшийся в показаниях Тухачевского И. И. Смолин, заявивший на суде, что те, кто давал показания, его оклеветали – хоть ему это и не помогло, но он держался. Подобную стойкость проявляли и другие арестованные, в том числе и женщины. После войны, например, следствие по делу Еврейского антифашистского комитета шло четыре года. Подследственными были представители интеллигенции – не самые стойкие на земле люди. И все равно: те, кто давал показания, давали их после многомесячных допросов. Некоторые так и не признали за собой никакой вины.
   Повторим еще раз: НКВД весны 1937 года и НКВД осени того же года – это две разных организации. Весной «раскалывали» заговорщиков. Осенью «кололи» невинных. Мы сейчас говорим не о том, кто арестован обоснованно, а кто нет. Мы говорим о пытках.
   В вышеупомянутой «Справке», кстати, описываются «незаконные методы», применявшиеся в «деле Тухачевского». Какие именно? Цитируем:
   «В один из выходных дней после допроса в Лефортовской тюрьме некоторых обвиняемых… Николаев сказан „Что еще делать, давайте набьем Гаю морду“, – поручил вызвать на допрос Гая и после вызова Гая Евгеньев, не дав ему ответить по существу заданного вопроса, ударил его…»
   «…Гай начал давать показания по шпионской работе после того, когда Ежов обещал ему сохранить жизнь, заявив: „Пощажу“».
   «Зам. начальника отдела Карелин и нач. отд. Авсеевич давали мне и другим работникам указания сидеть вместе с Примаковым и тогда, когда
   он еще не давал показаний. Делалось это для того, чтобы не давать ему спать… В это время ему разрешали в день спать только 2-3 часа в кабинете, где его должны были допрашивать и туда же ему приносили пищу… В период расследования дел Примакова и Путны было известно, что оба эти лица дали показания о участии в заговоре после избиения их в Лефортовской тюрьме…»
   «Арестованные Примаков и Путна морально были сломлены… длительным содержанием в одиночных камерах, скудное тюремное питание… вместо своей одежды они были одеты в поношенное хлопчатобумажное красноармейское обмундирование, вместо сапог обуты были в лапти, длительное время их не стригли и не брили…»
   Последние два фрагмента особенно ценны – они получены в 1955 году, когда социальный заказ был на разоблачение зверств режима – казалось бы, твори, выдумывай, пробуй! А всего-то и сотворили, что лапти да бороды, что для командиров, конечно же, унизительно, но… (А с другой стороны – попробуйте-ка полгода в тюрьме да в сапогах!)
   Из показаний бывших следователей, приведенных в «Справке», можно сделать вывод, что вроде бы физические меры воздействия применялись к Эйдеману и Якиру. Именно «вроде бы», потому что за доказательство эти свидетельства принять нельзя. «Якир шел в кабинет в форме, а был выведен без петлиц, без ремня, в распахнутой гимнастерке, а вид его был плачевный, очевидно, что он был избит Леплевским и его окружением». Сам следователь того, как били, не видел. (Из того, что свидетели видели сами, зафиксирован только один раз, когда Гая на допросе ударили по лицу.)
   И это те чудовищные пытки, которыми за один-два дня ломали волю арестованных, заставляя их возводить на себя немыслимые поклепы – еще раз повторим: не женщин, не интеллигентов, не подростков – солдат…
   А теперь о настоящих пытках и о том, как держались на допросах другие «красные генералы» (Выделение наше. – Авт.).
   Из жалобы комбрига И. Е. Богослова на имя Л. П. Берии.
   «Меня в течение двух шестидневок били каждый день кулаками и пороли нагайкой и палкой. Не видя конца этим пыткам и выхода, я стал писать, что от меня требовали… После первого перерыва этого допроса и отдыха в несколько дней… я отказался от данных показаний…»
   Из заявления комбрига А. П. Мейера на имя Сталина:
   «Здесь, в тюрьме, когда ко мне следователем Бледных были применены бесчеловечные меры физического и психического воздействия, я на 11-й день непрерывного допроса, когда не стало никаких больше сил, когда мне вынуждены были вызвать мед. помощь, я подписал ложные на себя и на др. лиц «показания»…»
   Из заявления дивинженера Н. И. Жуковского на имя Л. П. Берии:
   «В Лефортовской тюрьме, в которой я пробыл в течение трех месяцев, я был вынужден невероятными телесными муками и угрозами, что таким же мукам будет подвергнута моя жена, дать показания, продиктованные мне в основном самим следователем… Дал такие показания я только для того, чтобы избавиться от телесных и нравственных мучений, предпочитая им смерть, хотя бы даже и не заслуженную.
   Однако если принять во внимание, что я нахожусь уже в преклонном возрасте (более 60 лет от роду) и что я инвалид (правая рука целиком ампутирована), то такие неправильные показания могут быть не поставлены мне в особую вину…»
   Из заявления комдива М. П. Карпова на имя секретаря ЦК ВКП(б):
   «Вместо того, чтобы поднять архивы… стали издеваться надо мною и бить смертным боем в продолжение ряда месяцев (с промежутками), доводя меня до отчаянного положения, больного, психически расстроенного, угрозы репрессировать семью, отбив почку, всего синего, на это есть свидетели даже врачи… Я видел, что если мне ничего не писать, то я на допросах буду убит…
   На другой день написал обо всем прокурору и н-ку Управления, что все это абсурд, выдумано под физическим воздействием и опровергается документами и фактами иного порядка, ответа не получил и вскоре был отправлен в больницу тюрьмы № 1 в тяжелом состоянии…»
   Так пытали, и так держались, и так защищались те, кто и вправду был невиновен. А теперь снова почитаем «Справку»: «Следствием по делу Тухачевского непосредственно руководил Ежов; в качестве следователей им были использованы вышколенные фальсификаторы Леплевский, Ушаков и другие. Эти лица, потеряв понятие о человеческом облике, не считались с выбором средств для достижения цели, применяли различного рода моральные и физические пытки, чтобы сломить волю арестованных и добиться ложных показаний. Попав в такую обстановку, пробыв под стражей несколько дней и поняв безвыходность своего положения, Тухачевский 26 мая 1937 года написал следующее заявление: „Заявляю, что признаю наличие антисоветского военно-троцкистского заговора и то, что я был во главе его… Основание заговора относится к 1932 году“».
   Это не опечатка. Тухачевского доставили в Москву 25 мая. На все изуверские пытки следователям был отпущен ровно один день…
   …Если эти люди на самом деле невиновны… то да поможет Бог стране, во главе армии которой стоят такие генералы. Да поможет ей Бог – потому что больше надеяться не на кого!


   Досье: соратники

   Иона Эммануилович ЯКИР родился в 1896 году в Кишиневе, в семье аптекаря-еврея. Учился в Базельском университете в Швейцарии, затем в Харьковском технологическом институте. В 1915—1917 годах работал токарем на военном заводе в Одессе. Общение с армией началось с агитации, которой он занимался среди солдат Кишиневского гарнизона.
   Военная карьера его не менее сногсшибательна, чем у Тухачевского, даже более, ибо Тухачевский все-таки кадровый офицер, а послужной список Якира начинается в конце 1917 года. (Кстати, в партию он вступил тоже в 1917 году.) Да и виражи карьеры Якира куда круче. Тухачевский как стал «красным генералом», так и продолжал им быть, а Якир все время перемещается с комиссарских должностей на командирские и наоборот.
   Начал он с секретаря военного совета – должность в то время чисто политическая, затем плавно перешел на пост командира батальона, уже в начале марта 1918 года стал комендантом Тираспольской крепости. Потом снова возвращение на «политические круги» – за лето и осень 1918 года двадцатидвухлетний военком прошел путь от комиссара Воронежского района до члена Реввоенсовета 8-й армии Южного фронта. И снова крутой поворот: 7 июля 1919 года он получает дивизию, а уже 14 августа становится командующим Южной группой войск. Когда группа была расформирована – снова дивизия, в 1920 году – опять группа войск, на сей раз Львовская. После окончания Гражданской войны командовал вооруженными силами Крыма, затем войсками Киевского военного округа.
   За какие особые заслуги командир батальона в короткий срок проделал головокружительную карьеру до командующего группой войск? Может быть, свет прольет письмо начальника Военно-инженерной академии И. И. Смолина: «Я знаю тов. Якира с октября 1918 года, работал с ним в 8-й армии на Южном фронте, где он был членом РВС. Тогда представлялось отеческое отношение Троцкого к Якиру». А с другой стороны, за боевые заслуги Иона Якир был награжден тремя (!) орденами Красного Знамени и Почетным золотым оружием. А орденами в то время так просто не разбрасывались.
   В 1928—1929 годах Якир учился в Военной академии генерального штаба Германии. Немцы ставили его очень высоко. Сам президент страны Гинденбург вручил советскому «генералу» труд известного теоретика молниеносной войны Альфреда фон Шлифена «Канны» с надписью «На память господину Якиру – одному из талантливых военачальников современности». После чего к нему обратились с просьбой прочитать германскому генералитету курс лекций о Гражданской войне в России. Интерес к лекциям был весьма велик…
   Дальнейшая карьера Якира тоже чрезвычайно благополучна. Когда 22 сентября 1935 года были установлены персональные воинские звания, он получил звание командарма 1-го ранга. До мая 1937 года командовал Киевским военным округом, одним из самых крупных округов.
   Назым Якупов в книге «Трагедия полководцев» так рассказывает о последнем месяце жизни Якира: «По свидетельству очевидцев, видевших Якира на последнем в его жизни параде (1 мая 1937 г. – Авт.), он выглядел не так, как всегда: не было обычной приподнятости настроения, он был задумчив и печален…
   27 мая 1937 года в Киеве открылся XIII съезд КП(б)У. Делегаты не могли не заметить мрачного настроения Якира, сидевшего в президиуме, в его глазах была тревога, он был рассеян… В момент открытия съезда Якиру позвонил из Москвы Ворошилов и приказал срочно приехать на заседание Военного совета. Якир ответил, что завтра вылетит. Ворошилов сказал, что ехать надо поездом и немедленно. Иона Эммануилович сел на поезд в тот же день и
   в 13 часов 15 минут выехал из Киева. На рассвете 28 мая во время стоянки в Брянске в купе зашли сотрудники НКВД и объявили, что он арестован».
   Двадцатилетний подпоручик, командир батареи, сын литовского крестьянина Иероним Петрович УБОРЕВИЧ вступил в партию в марте 1917 года. Прославился как агитатор, и в конце 1917 года солдаты полка избрали его своим командиром. Сражался под Одессой, был разбит и взят в плен, однако почти сразу же бежал и пробрался в Петроград.
   И снова начинаются чудеса – куда там Тухачевскому! Направленный на Северный фронт командиром гаубичной батареи, уже 23 сентября 1918 года Уборевич становится командиром Нижне-Двинской бригады, в начале декабря – начальником дивизии. А б октября 1919 года уже застало его на посту командарма на Южном фронте, где он был командующим 13-й, 14-й и 5-й армиями, воевал сначала с деникинцами, а потом с поляками, уничтожил банды атамана Булак-Булаховича, в 1921 году был помощником Фрунзе на Украине. Участвовал он и в ликвидации восстания Антонова – в этой операции он был помощником Тухачевского.
   Затем судьба бросает его на Дальний Восток. Уборевич становится военным министром Дальневосточной республики и ее главнокомандующим. Именно он командовал «штурмовыми ночами Спасска», который за ожесточенность боев прозвали «Дальневосточным Верденом», освобождал Владивосток. За боевые заслуги он также имел три ордена Красного Знамени и Почетное оружие.
   Проведенная в мае 1922 года аттестация дала Уборевичу чрезвычайно высокую оценку. Вскоре его причислили к Генеральному штабу. После войны он стал командующим войсками Северо-Кавказского военного округа, боролся с бандитизмом с горах.
   В 1927—1928 годах Уборевич тоже обучался в Германии в академии генерального штаба. Вернувшись из Германии, он стал командующим Московским военным округом. В июне 1930 года был назначен Начальником вооружений, заместителем наркомвоенмора и председателя Реввоенсовета. Однако его служба в этом качестве оказалась неудачной, и в 1931 году его на посту начальника вооружений сменил Тухачевский, а Уборевич стал командующим войсками Белорусского военного округа – возможно, именно поэтому отношения между ними были натянутыми.
   В конце мая 1937 года Ворошилов позвонил Уборевичу в Смоленск и приказал прибыть в Москву на совещание. 29 мая на вокзале он был арестован.
   Ян Борисович ГАМАРНИК родился в 1894 году в Житомире, в семье мелкого конторского служащего-еврея, а вырос в Одессе. В 1914 году поступил в Петербургский психоневрологический институт, затем перевелся на юридический факультет Киевского университета. В сентябре 1916 года вступил в партию. В октябре 1917 года был избран в состав Киевского ревкома. Во время немецкой оккупации Украины работал в подполье, а после вступления Красной Армии в Одессу стал председателем губкома партии. В августе 1919 года становится членом Реввоенсовета Южной группы войск (той, которой командовал Якир).
   После Гражданской войны Гамарник простился с армией и занялся партийной работой. Снова стал председателем Киевского губкома, потом Приморского губисполкома. В 1926 году он был назначен на пост председателя Дальревкома – высшего органа советской власти дальневосточной республики. В 1928 году вернулся в Белоруссию, участвовал там в маневрах, после чего ему предложили вернуться в армию. Он был назначен начальником Политуправления, а с июня 1930 года стал заместителем наркома обороны и заместителем председателя Реввоенсовета страны.
   Когда началась чистка, Гамарник в своих выступлениях поддерживал официальную версию об окопавшихся в армии немецких, японских и троцкистских агентах. В мае 1937 года его освободили от обязанностей первого заместителя наркома. 31 мая к нему на квартиру приехали начальник Политуправления РККА А. С. Булин и начальник управделами Наркомата обороны И. В. Смородинов и объявили ему приказ об увольнении из РККА. После их ухода Гамарник застрелился.
   Август Иванович КОРК родился в 1887 году в деревне Ардлан Лифляндской губернии, в эстонской крестьянской семье. В 1908—1917 годах служил в царской армии. Окончил Чугуевское пехотное
   училище. Академию Генерального штаба, военную школу летчиков-наблюдателей. В 1918 году вступил в Красную Армию. Начал Гражданскую войну со скромной должности в оперативном отделе Всеросглавштаба, а закончил командующим 6-й армией Южного фронта.
   После Гражданской войны командовал Харьковским военным округом, затем был помощником командующего вооруженными силами Украины и Крыма, командовал Западным и Ленинградским военными округами. В партию вступил поздно – только в 1927 году. В 1928 году был военным атташе в Германии. После возвращения до 1935 года командовал Московским военным округом, затем стал начальником Военной академии имени Фрунзе. В 1935 году получил звание командарма 2-го ранга. Арестован 14 мая 1937 года.
   Витовт Казимирович ПУТНА тоже из крестьян. Родился в 1893 году в литовской деревне Мацконяй Виленской губернии. В армии с 1915 года. Успел окончить школу прапорщиков. В 1917 году вступил в РСДРП(б). Службу в Красной Армии начал в 1918 году с должности комиссара Витебского губернского военкомата, затем был комиссаром 1-й Смоленской стрелковой дивизии. С комиссарской должности перешел на командирскую и закончил войну командиром дивизии. Участвовал в ликвидации Кронштадтского мятежа и подавлении крестьянских восстаний на Нижней Волге.
   После войны, окончив военно-академические курсы высшего комсостава, стал начальником и комиссаром 2-й Московской пехотной школы. В 1923 году примыкал к троцкистской оппозиции, затем объявил об отходе от нее. Работал в Штабе РККА, после командовал корпусом.
   С 1927 года Путна переходит на военно-дипломатическую работу. С 1927 по 1931 год занимает должности военного атташе в Японии, Финляндии, Германии. Затем командует Приморской группой войск, и в 1934 году, вплоть до самого ареста, – военный атташе в Великобритании.
   Роберт Петрович ЭЙДЕМАН родился в 1895 году в Лифляндской губернии, в семье латышского учителя. Учился в Лесном институте в Петрограде. В 1916 году окончил Киевское военное училище, получив звание прапорщика. После Февральской революции его избрали председателем полкового комитета и председателем Канского совета. Член партии с марта 1917 года. Очень скоро, в октябре 1917 года, он уже – заместитель председателя Центрального исполнительного комитета Сибири. С мая 1918 года – командир Омской группы 1-й партизанской армии, затем командует 16-й, 41-й и 4б-й стрелковыми дивизиями, потом – начальник тыла Юго-Западного фронта, командующий 13-й армией, Каховской группой войск. Войну закончил в должности командующего войсками внутренней службы Юго-Западного фронта.
   После Гражданской войны – помощник и заместитель командующего войсками Украины, командует Сибирским военным округом, затем начальник и комиссар Военной академии имени Фрунзе, член Реввоенсовета СССР, член Военного совета. В 1935 году получил звание комкора.
   Виталий Маркович ПРИМАКОВ родился в 1897 году в местечке Семеновка Черниговской губернии. Для разнообразия, славянин – украинец. В партию вступил довольно рано – в 1914 году. За революционную деятельность в 1915 году был арестован и сослан в Енисейскую губернию. Вернулся из ссылки в 1917 году и сразу стал членом Киевского комитета РСДРП(б). Дальше его биография несколько нетипична. В августе 1917 года он служит в Черниговском запасном полку – рядовым.
   Службу в Красной Армии начал с должности командира конного полка, вскоре стал командиром и комиссаром 1-й дивизии Червонного казачества, после – 1-го корпуса Червонного казачества, не прыгая по фронтам и должностям. После войны кавалеристы делились на две группировки – Буденного и Примакова, «первоконников» и «червоноказачников».
   Затем Примаков участвовал в борьбе с басмачами в Средней Азии. После Гражданской войны – командир и комиссар Высшей кавалерийской школы Ленинградского военного округа, потом, в 1925—1926 годах военный советник в Китае, военный атташе в Афганистане и Японии. По возвращении – командир и комиссар 13-го корпуса Приволжского военного округа, помощник командующего войсками Северо-Кавказского военного округа, инспектор высших учебных заведений РККА. С января 1935 года – заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа. В том же году получил звание комкора.
   Борис Миронович ФЕЛЬДМАН родился в 1890 году в г. Пинске Минской губернии, в еврейской мещанской семье. С пятнадцати лет стал рабочим. В 1913 году призван в армию. Участвовал в Первой мировой войне. Службу в Красной Армии начал помощником начальника оперативного отделения штаба 13-й армии, закончил начальником штаба Народно-революционной армии Дальневосточной Республики. В партию вступил в 1920 году. Окончил Военную академию РККА.
   С 1921 года – командир и комиссар 17-го и 19-го корпусов, начальник штаба войск Ленинградского военного округа. С 1934 года – начальник Управления по начальствующему составу РККА, с 15 апреля 1937 года – заместитель командующего войсками Московского военного округа. В 1935 году ему присвоено звание ком-кора.


   ПРЕВЕНТИВНАЯ ВОЙНА
   (Продолжение)

   …Ставится вопрос об отмене приговора и прекращении дела за отсутствием состава преступления, так как дополнительным расследованием, произведенным в 1957 году, установлены новые обстоятельства, свидетельствующие о невиновности… и необоснованности его осуждения. Установлено, что военно-фашистского заговора в РККА в действительности не существовало…
 Из реабилитацииной справки


   Мы, по счастью, не верим в то, что в такие короткие сроки можно довести такое количество невиновных людей до состояния, в котором они покорно подписывают любые поклепы на себя и других. Какие только объяснения не придумывали, чтобы оправдать удивительную нестойкость
   генералов! И пытки, и изуверские психологические трюки типа уговоров о том, что их признание нужно для партии, и т. п. И даже применение психотропных средств. И только одно объяснение, лежащее на поверхности, было не замечено. Представьте себе, что перед арестованным заговорщиком следователь выкладывает многочисленные подлинные признания его товарищей по заговору. Он читает показания и видит, что и то правда, и это правда, и там тоже правда… Вот удар неотразимой силы! Тогда человек может сломаться сразу и заговорить в тот же день.


   Обоюдоострые аргументы

   Конечно, Хрущеву, придя к власти, следовало бы все следственные дела уничтожить. Но, по-видимому, он был не настолько прозорлив. В последнее время информация, содержащаяся в этих строго охраняемых папках, все-таки стала просачиваться на поверхность. Так, были опубликованы показания Тухачевского на следствии – не заранее заготовленные, залитые кровью листки, на которых дрожащей рукой выведена подпись, как представляется по рассказам о том жутком времени. Со страницы на страницу кочует леденящее душу заключение Центральной судебно-медицинской лаборатории Военно-медицинского управления Министерства обороны СССР от 28 июня 1956 г. «…В пятнах и мазках на листках 165, 166 дела N 967581 обнаружена кровь… Некоторые пятна крови имеют форму восклицательного знака. Такая форма пятен крови наблюдается обычно при попадании крови с предмета, находящегося в движении, или при попадании крови на поверхность под углом…» Правда, известный исследователь Г. Смирнов несколько разочаровывает любителей ужасного: «…невдомек читателю с разыгравшимся воображением… что в следственном деле Тухачевского нет показаний, написанных рукой следователя и лишь подписанных Михаилом Николаевичем, а есть показания, написанные его собственной рукой на 143 страницах! Показания аккуратно разделены на несколько глав, с подпунктами, исправлениями и вставками. Написаны они четким, ровным почерком со всеми знаками препинания, абзацами и примечаниями. В них подследственный поэтапно и скрупулезно вскрывает мельчайшие детали заговора, выдумать которые не смог бы ни один следователь. Что же касается кошмарных пятен крови, да еще "имеющих форму восклицательного знака", то они действительно есть, но не на собственноручных показаниях Тухачевского, а на третьем экземпляре машинописной копии».
   Анализируя эти тексты, надо еще и учитывать ситуацию. Например, Фельдман пишет следователю Ушакову: «Начало и концовку заявления я писал по собственному усмотрению. Уверен, что Вы меня вызовете к себе и лично укажете, переписать недолго».
   Ну и что это значит? Это вполне может значить, что подследственный не владел формой – не знал, как надо начинать и заканчивать заявления. А самое главное ведь – не в начале и конце, а в середине. Существенная часть, фактура – ее он как писал, «по собственному усмотрению» или под диктовку?
   Еще пример. Цитируем Ю. Кантор:
   «Уже «обработанные» следователями (за один день! – Авт.), военные подписывали любую ахинею и как закодированные повторяли на допросах требуемые формулировки. Трудно представить, чтобы находящийся в здравом рассудке человек облекал мысли в подобную форму. Эти агрессивно-косноязычные клише предписаны правилами игры.
   Вечером 25 мая Тухачевский написал Ежову заявление:
   "Народному комиссару внутренних дел Н. И. Ежову.
   Будучи арестован 22-го мая, прибыв в Москву 24-го, впервые был допрошен 25-го и сегодня, 26-го мая заявляю, что признаю наличие антисоветского военно-троцкистского заговора и то, что я был во главе его. Обязуюсь самостоятельно изложить следствию все касающееся заговора, не утаивая никого из его участников и ни одного факта и документа…"»
   Опять же и здесь возможны разные варианты. Либо сломленный пытками арестант покорно пишет все, что велит следователь. Либо арестант, не избитый и не сломленный, понял, что запираться бессмысленно, и имеет место примерно такой диалог.
   – Пишите заявление, – говорит следователь.
   – На чье имя?
   – Народного комиссара внутренних дел.
   Арестант некоторое время сидит в недоумении над листом бумаги. Голова работает не слишком, да и тюремная канцелярщина отличается от военной.
   – Знаете… никогда не приходилось писать такого рода документы…
   – Хорошо, – кивает следователь, который безумно от всего этого устал, у него ведь не один подследственный. – Пишите. Будучи арестован 22-го мая…»
   Если бы опубликовали подлинные следственные дела самого маршала и еще двух-трех десятков осужденных по делу о военном заговоре,
   думаем, это изрядно скорректировало бы наши представления о том времени. Впрочем, основные показания Тухачевского опубликованы. Из них, в общем-то, все ясно. Кстати, в них нет никакой чужой, казенной лексики, все предельно точно, сжато, конкретно…
   Что же касается «незаконных методов ведения следствия», то у всех арестованных были как минимум две возможности о них заявить. Первая – при встрече с прокурором накануне процесса. Вторая – на самом процессе открыто отказаться от «выбитых» показаний и заявить о своей невиновности. Тем более что членами суда были не юристы, а военные, их вчерашние товарищи.
   9 июня Тухачевского допрашивают помощник главного военного прокурора Субоцкий и прокурор Союза ССР Вышинский. Он подписывает протокол.

   «Свои показания, данные на предварительном следствии о своем руководящем участии в военно-троцкистском заговоре, о своих связях с немцами, о своем участии в прошлом в различных антисоветских группировках, я полностью подтверждаю. Я признаю себя виновным в том, что я сообщил германской разведке секретные сведения, касающиеся обороны СССР. Я подтверждаю также свои связи с Троцким и Домбалем.
   Задачи военного заговора состояли в проведении указаний троцкистов и правых, направленных к свержению советской власти. Я виновен также в подготовке поражения Красной Армии и СССР в войне, т. е. в совершении государственной измены. Мною был разработан план организации поражения в войне… Я признаю себя виновным в том, что я фактически после 1932 г. был агентом германской разведки. Также я виновен в контрреволюционных связях с Енукидзе в составе военно-троцкистского заговора. Кроме меня, были Якир, Уборевич, Эйдеман, Фельдман, С. С Каменев и Гамарник. Близок к нему был и Примаков.
   Никаких претензий к следствию я не имею.
 Тухачевский». [58 - Цит. по: К

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Раздел про
Гитлера:


  Rambler's Top100       Рейтинг@Mail.ru